Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

После на дворе слышали его голос.

Он не кричал.

Он говорил громко и раздельно, как на перекличке.

– Ерофей Кузьмин, десятник, устьинского подворья, – сказал он. – Тимофей Голуб, десятник. Сила Меркурьев. Онисим Чагин, писец при розыске. Я вас всех вижу. Я – Фалалей, старший ловчий устьинского подворья, двадцать шесть лет службы. Я стою при боярине Калитине и стою в бумаге, вписан по имени, в свод, который лежит в трёх начальствах.

Ему что-то ответили.

– Не слышу! – сказал Фалалей. – А теперь слушайте меня, и не про боярина, а про себя. Вас нынче тут восемнадцать наших, я вас пересчитал по голосам. Вы пришли не по орденскому наряду и не в орденском платье, вас наняли, и вам за это плачено в мирском порядке, и в подворской книге нынешней ночи нет. – Он передохнул. – Стало быть, ежели тут кого положат, его хоронить будут не по-нашему и семье не отпишут. И ежели тут после спросят, кто был, начальство ответит, что никого не было, и оно ответит честно, потому что вас в книге нет.

Тишина стояла долгая.

– Я вас назвал по именам, – сказал Фалалей. – Вас четверо, кого я назвал, и вас узнали ещё двое с моей стороны. Оттого нынче кто хочет – идёт домой, и я его имени больше не назову никогда. А кто пойдёт на ворота – тому я имя назову вслух в казённой бумаге, и оно там останется навсегда.

Он повернулся и пошёл обратно к калитке, не оборачиваясь, и в спину ему никто не ударил.

Через четверть часа с той стороны от ворот отошли шестеро.

Не восемнадцать.

Шестеро.

– Мало, – сказал Стужин.

– Шестеро – это шестеро, – сказал Фалалей и сел на приступок, потому что его вело.

Глеб посмотрел на его перевязь, которая была уже не белая, и ничего не сказал, и Аглая увела его к свету.

***

Гладкие подошли к ограде во втором часу.

Они не лезли и не били.

Они встали вдоль частокола – двое с северной стороны, третий у ворот, – и стояли, и от них ничего не было слышно.

Мужики, стоявшие ближе тридцати шагов, стали садиться.

Они не падали и не кричали.

Они говорили, что им тепло, и садились на снег, и один снял шапку.

– Оттаскивай! – кричал Стужин. – За шиворот тащи, не разговаривай!

Их оттаскивали по трое, потому что взрослого мужика в тулупе по снегу один не утащит, и Глеб принимал их у поварни и делал с ними то, что делают с замёрзшими: раздевал, растирал, укладывал на солому, укрывал, велел не давать спать и не давать водки.

Их натаскали одиннадцать человек.

Семеро отошли.

Четверо не отошли, и один из них был Данила, у которого с сентября не было ноги, и он сидел у самой ограды, потому что бегать не мог, и ему было велено сидеть с колотушкой и бить в неё, и он бил, покуда его слышали.

Глеб держал его руку и слушал жилу, и жила была, а тепла в нём не было ни в ладонях, ни в лице, ни под челюстью, и он был красный, как с мороза, и говорил, что вспотел.

– Оттого и худо, – сказал Глеб Аглае вполголоса. – Он не мёрзнет. У него внутри вынуто.

– Читается?

– Ничего не читается, – сказал Глеб. – Пусто.

Данила умер в четвёртом часу и умер тихо.

Глеб закрыл ему глаза и сидел над ним ровно столько времени, сколько нужно, чтоб встать.

Кто-то у него за спиной сказал: «Господи», и он обернулся и увидел Ваньку, который стоял с ведром и глядел.

– Ты чего тут?

– Воду ношу.

– Носи в подклет, – сказал Глеб. – Тут не носи.

– Я уже видал, – сказал Ванька.

– Я знаю, что ты видал. Носи в подклет.

***

Мирон взял лошадей во втором часу ночи.

На дороге при обозе было трое, как Глеб и говорил, и после сделалось шестеро, потому что они догадались и послали ещё, и всё равно шестеро при сорока лошадях – это шестеро.

С выгона пришли не сорок и не сто.

Пришли двенадцать мужиков, и с ними две бабы, и они не полезли драться, а сделали то, что умеет всякий, кто хоть раз ходил в ночное: они распрягли и увели.

Не всех.

Они увели двадцать три лошади в темноту, в сторону старицы, и там пустили их в поле, и лошади разошлись, и собирать их в темноте по снегу было некому.

Ещё девять лошадей они порезали.

Глеб об этом узнал утром и не сказал ни слова, а Марфа сказала, и сказала громко, и Мирон ей ответил, что кобылу жальче человека, а он этой ночью на выгоне видел, как ставили в подводу бабу с дитём.

Оставшихся лошадей хватало на три подводы.

Было и второе, о чём Глеб узнал только к весне и о чём догадывался в ту же ночь.

Веригин, седобородый, всю ночь резал и шил в подклете рядом с Аглаей и работал молча.

Хлебников с Соловьёвым просидели эту ночь в горнице при четырёх свечах и писали.

Они писали то, что видели из окна и что им доносили: час, число, сколько людей, откуда, что читал приказный и по какой бумаге, сколько подвод, какие борта, сколько раненых внесли и в котором часу, и с чьей стороны.

Соловьёв к утру вышел на крыльцо, постоял, и его вырвало, и он вернулся и дописал.

Никто им этого не велел, и Глеб их об этом не просил ни разу.

Медицинский советник, у которого предписание и который трое суток ехал по зимней дороге, не станет писать в донесении, что при нём брали людей и он ничего не заметил, потому что за такое донесение спрашивают с него самого.

В третьем часу, когда это дошло до тех, кто стоял под воротами, они начали отходить.

Они отходили правильно, не бегом, и с выгона тоже отходили, и уводили с собой людей, и людей увели.

Сколько – считали два дня.

Насчитали сорок одного человека, из них девятнадцать баб.

Их увезли на трёх подводах, и три подводы – это меньше, чем восемь, и это была вся победа этой ночи, и Глеб знал ей цену и никому её не называл.

***

Ефимку убили в четвёртом часу, когда всё уже кончилось.

Кончилось не совсем: последние ещё стояли на дороге и грузились, и с вышки было слышно, как они кричат друг другу.

На двор в это время пустили скотину, потому что скотина всю ночь стояла в загоне под ветром, и одна тёлка вырвалась и пошла в открытую калитку у бани.

Ефимка побежал за ней.

Он побежал не по приказу и не за геройством, а потому, что тёлка была своя, и ему четырнадцать лет, и всю ночь его гнали с места на место и не давали делать ничего, кроме как таскать воду.

Его достали в двадцати шагах от калитки, с дороги, верховой на отходе, и достали не саблей, а просто сшибли конём, и он упал под копыта.

Его принесли живым.

Глеб работал над ним сорок минут при четырёх свечах, и Аглая держала свечи, и Таисья держала ему голову.

У него было проломлено с левой стороны, над ухом, и вдавлено внутрь, и Глеб знал с первого касания, что это, и всё равно работал, потому что не работать он не мог.

Ефимка не приходил в себя и один раз сказал: «Дядь Стужин, идут», и после дышал ещё с полчаса.

Стужин стоял в дверях подклета и не входил.

Он простоял там всё время и после сказал только:

– Он мне два года свистел с гребня в два колена. Я его учил.

Глеб вымыл руки, вылил воду и вышел на двор.

Светало.

На дворе стояли люди, много, и стояли молча, и он прошёл между ними и никому ничего не сказал, потому что говорить было нечего.

У поварни его догнал Ванька.

– Тридцать первый, – сказал Ванька.

– Чего?

– Час, – сказал Ванька. – Вы тридцать первый час на ногах. Я считаю.

Глеб остановился.

– Ванька, – сказал он. – Ты помнишь, я тебе в октябре сказал, что дитё в счёте – это не дитё, это щепка на столе?

– Помню.

– Я тебя вычеркнул из одного списка третьего дня, – сказал Глеб. – Я тебе после объясню, из какого. А нынче я тебе скажу другое: ты не щепка. Ты человек, который единственный на всём дворе делает свою работу восемь месяцев и ни разу не сбился. – Он положил ему руку на плечо, и рука была тяжёлая. – Иди спать. Это приказ, и я его при Марфе повторю.

Ванька постоял.

– Ефимка мне вчера козырь показывал, – сказал он. – Он в карты не умеет, а козырь показывал.

1656
{"b":"982732","o":1}