Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Демьян нахмурился.

– Быстро. Двух дён уже при вас человек канцлера.

– Быстро, – согласился Глеб. – Слишком быстро, чтоб было случайно, и слишком грязно подстроено, чтоб было нарочно. Так бывает: лезешь в воду – и тебя само несёт к стремнине. Меня зовут утром на разговор. Туда пойду один. А ты выспись. Ночной пост сдал, теперь отдыхай, к полудню понадобишься свежим.

– А вы? Вы ж не спали.

– Я час полежу. Мне хватит. – Это была правда тела, не бравада: Сергей умел брать сон кусками, по часу: в окопе брали столько, сколько давали. Военный медик, который ждёт нормального сна, не доживает до конца войны.

Демьян ещё поворчал, но лёг. Через минуту дыхание стало мерным; по-солдатски провалился разом. Глеб лежал, смотрел в потолок и слушал, что внутри.

Внутри было тихо. Зерно – Камень, тяжёлый, новый ещё на ощупь. Огневик молчал. После той ночной волны, когда чужой страх прошёл сквозняком на слова в кулаке, жилец притих, забился в свой угол. Глеб мысленно тронул этот угол – осторожно, как трогают больной зуб языком. Тихо. Спит.

Спит – и пусть. Но в чужом доме, под чужими глазами, он может проснуться. Запах, голос, страх – что угодно его будит. Надо держать это в голове, когда войду к ним. Не дать ему вылезти, когда меня будут читать.

Он закрыл глаза и проснулся через час, как и обещал.

Дом, что назвал Жильцов, стоял на втором ярусе, в тихом переулке за церковью, и Глеб опознал его раньше, чем сверился с приметами.

Не дворец. Не контора с вывеской. Крепкий, чистый, без всякой роскоши снаружи особняк, каких в переулке стояло ещё пять, и тем он и выделялся – тем, что ничем не выделялся. Так прячут не бедность. Так прячут дело. Дом, который не хочет, чтоб его запомнили. Ставни простые, но крепкие. Замок на воротах новый, дорогой, а калитка обшарпана нарочно. Тут живёт человек, который не любит, когда на него смотрят, и умеет сделать, чтоб не смотрели.

Открыли сразу, будто ждали, – а его и ждали. Слуга, немолодой, с лицом без выражения, провёл Глеба в небольшую комнату на задах, где не было ни иконы, ни портретов, только стол, два стула и шкап с бумагами под замком. Рабочая комната. Рабочая комната для решений.

Жильцов сидел за столом и что-то писал – мелким бисерным почерком, не поднимая головы. Дал Глебу постоять. Это тоже была проверка: кто заговорит первым, кто переступит с ноги на ногу, у кого не выдержат нервы. Глеб стоял неподвижно. Он умел ждать у постели по часу, считая чужой пульс. Постоять перед чиновником было нетрудно.

– Садись, лекарь Глеб, – сказал наконец Жильцов, дописал строку, присыпал песком, отложил перо. – Пришёл. Это хорошо. Я людей по двум вещам сужу сразу: пришёл ли, когда позвали, и в срок ли. Ты пришёл и в срок. Уже не дурак.

– Звали, ваша милость. Как не прийти.

– Многие не приходят. – Жильцов сложил руки на столе, и взгляд его, цепкий, прошёлся по Глебу – по лицу, по рукам, по чистой, но бедной одежде. – Боятся. Думают: позвал человек сверху – быть беде. И прячутся. А беда-то их как раз и находит, тех, кто прячется. Ты не спрятался. Почему?

«Опасный вопрос с порога. сразу скальпелем– зачем пришёл, чего не боишься. Аграфена сказала: будь тем, кого он ждёт. Он ждёт благодарного простака, которому деваться некуда. Им и будь».

– А куда мне прятаться, ваша милость, – сказал Глеб, и чуть опустил плечи, показывая настоящую усталость. – Я в столице чужой, без диплома, без денег, при аптекаре из милости. Вы вчера верно сказали: уморил бы мальчишку – пошёл бы под суд. А вытащил – и то вашей милостью держусь. Прятаться мне не от чего и не за что. Мне работать надо. Позвали на дело – я и рад работать.

Жильцов смотрел на него, и в гладком спокойном лице ничего не двигалось, кроме глаз. Глеб держал маску без трещины: руки на коленях, взгляд чуть в стол, голос негромкий. Усталый рукастый провинциал, которому повезло и который это понимает.

Под этим раздевающим взглядом в груди шевельнулось чужое.

Слабо, на самой кромке, – но прошло. Тонкий укол страха не своего: загнанного, с привкусом табачного дыма и дешёвого одеколона. Огневик откликнулся на то, что и Глебу было неуютно под этими глазами, откликнулся своей памятью о том, как его самого так же раздевали взглядом перед концом.

В отклике было узнавание. Жилец дёрнулся так, будто узнал знакомого. Печать эту я снял на севере со щёголя, что приходил за долгом от Зунделевича. Щёголь ходил под Зунделевичем, а Зунделевич – под кем-то большим, безымянным, столичным. Что, если он и есть та ниточка наверх? Что, если мёртвый огневик во мне знал Жильцова живьём – и боялся его до дрожи? Тогда я ношу в груди чужой страх и свидетельство против этого дома. Я ношу свидетеля против этого дома.

«Тихо. Лежи. Сейчас не твой страх и не твоё дело. Командую тут я».

Глеб не дрогнул лицом. Он давно научился держать снаружи покой, когда внутри что-то билось, – на двух войнах иначе не выживали. Жилец прошёл волной и убрался обратно в угол, недовольный, но послушный.

– Складно, – сказал Жильцов. – Складно говоришь, лекарь. – Он чуть склонил голову. – Может, и впрямь простой. А может, и нет. Ну да мне твоя простота без надобности. Мне твои руки надобны. Идём.

Он встал, и Глеб понял: разговор кончен, начинается дело. Хорошо. С делом он управится вернее, чем со словами.

Жильцов повёл его не на улицу – глубже в дом, по тёмному коридору, к лестнице вниз. Не в подвал – в полуподвальный этаж, где жила прислуга и где в дальней комнате с одним подслеповатым окном под потолком лежал на кровати человек.

– Гляди, – сказал Жильцов, остановившись в дверях, и скрестил руки. – И скажи мне, что видишь. Только не ври. Соврёшь – пойму, и тогда мы с тобой не сговоримся. А правду скажешь – даже горькую – сговоримся.

Глеб шагнул в комнату.

Человек на кровати был немолод, грузен прежде, а теперь оплыл, как оплывает тот, кто тает изнутри. Лицо серое, землистое, с желтизной. Кожа на скулах натянулась, под глазами набрякли тёмные мешки. Он не спал – повёл на вошедших мутным взглядом, попытался приподняться и не смог, рука дрогнула и упала.

«Сначала смотрю, потом трогаю, потом спрашиваю. Как всегда».

Глеб смотрел не торопясь: сверху вниз, от головы к ногам, складывая мелочи. Волосы на подушке – клоками, лезут, на висках проплешины, какие не бывают в его лета сами по себе. Лицо в испарине, и от испарины – душок, слабый, но Глеб знал этот душок, ловил его на войне у отравленных колодцев: чесночный, сладковатый, не от еды. Губы сухие, потрескались. На шее, на ключицах – тёмные пятна, будто загар, которого тут, в подвале, взяться неоткуда.

Он подошёл, взял безвольную руку. Пульс частый, нитевидный, перебоями. Ладонь шелушилась, кожа сходила пластами, как после ожога, которого не было. И ногти – Глеб задержал на них взгляд дольше всего. По каждому ногтю, поперёк, шли белёсые полосы, ровные, одна за другой, как годовые кольца на пне. Не одна. Несколько. Считаемых.

«Вот они. Полосы. По одной за каждый приступ. Их тут не на неделю – на месяцы».

– Давно болеет? – спросил Глеб, не оборачиваясь.

– Третий месяц, – сказал Жильцов от двери. – Сперва живот. Резь, рвота, понос. Лекарь сказал – грудная жаба пополам с расстройством желудка, лечил от того и от другого. Потом ноги отнялись слушаться, руки. Теперь вот лежит, тает. Лекаря я прогнал. Толку нет. Тает человек, и никто не скажет от чего. Говорят – пил тайно, оттого и нутро сгнило. Может, и пил. – Голос Жильцова звучал как всегда, но Глеб уловил под привычной сдержанностью то, чего не ждал: этот человек был ему зачем-то очень нужен живым.

Глеб тронул живот больного – тот застонал, дёрнулся. Мышцы под пальцами были дряблые, исхудалые. Спросил тихо, наклонившись к самому лицу:

– Пальцы рук, ног – немеют? Будто чужие, будто иголками колет?

Больной разлепил сухие губы.

– Как не свои, – выдохнул он. – С весны. Будто в перчатках всё время. И жжёт по ночам.

Глеб выпрямился. Картина сложилась – вся, до последнего стежка, и стежки эти складывались не в болезнь.

1424
{"b":"982732","o":1}