Взгляд у Острожского переменился – волк поднял голову.
– Не ушёл, – повторил он. – Откуда знаешь?
– Глаза, ваше сиятельство. Вы за тем меня и держите. – Глеб говорил негромко, по-лекарски, не нажимая, отдавая правду по капле, как лекарство. – Мой человек, что внизу при мне, – старый солдат, на рубеже от тварей дома стерёг, у него глаз на засаду вострый. Он приметил: к вашим воротам который день кряду приходит один и тот же человек. Тихий. Стоит, считает, кто входит, кто выходит. Не проситель, не нищий, не из ваших. Стоит с готовностью войти, будто ждёт только момента. – Глеб выдержал паузу. – Я не я буду, ваше сиятельство, если это не этот ловчий. Сперва он щупал слух по Нижнему городу. Теперь щупает ваш дом. Подбирается. И покуда он ходит вокруг, покою вам мне– работы.
Острожский молчал, и Глеб видел, как за серым лбом ворочается всё то, что сделало этого человека первым в державе: не страх – расчёт, быстрый, холодный, безжалостный. Кто-то стоит у его ворот и считает. В дни, когда он слаб, когда сердце его падает, когда об этом нельзя знать никому, – кто-то чужой пришёл и встал у двери. Для волка это было хуже ножа.
– У моих ворот, – проговорил он наконец, и голос был тих, а от тишины этой потянуло холодом. – Который день. Считает моих людей. – Он медленно сжал кулак на одеяле, и костяшки побелели. – Кто-то решил, что старый волк сдал и можно подойти понюхать у норы. Кто-то очень любопытный. И очень глупый.
«Пошло. Я подвёл ему под нос, что чужой стоит у его двери, когда он слаб, – и задел в нём самое больное: гордыню да страх показать слабину. Теперь он не отступится. Теперь он сам захочет этого ловчего».
И тут сердце напомнило о себе. Острожский, распаляясь, привстал на подушках, и от резкого движения, от прихлынувшей злости лицо его вдруг посерело пуще, он осёкся на полуслове, прижал ладонь к груди, слева, и Глеб увидел знакомое: грудная жаба сжала своё, отозвалась на гнев, как пёс на свист. Канцлер замер, дыша бережно, коротко, и в глазах его на миг мелькнул не волк – загнанный старик, которому собственное тело не дало даже разозлиться по-человечески.
Глеб был уже рядом, тронул запястье, считая. «Вот оно, моё лезвие. Мне надо, чтоб он озлился и спустил собак на ловчего, – но злость убивает его сердце. Распалю сверх меры – и он сляжет или помрёт, и тогда я с ним, по бумагам. Надо, чтоб он хотел крови ловчего холодно, не горячась. Расчётом, не яростью».
– Тише, ваше сиятельство, – сказал он негромко, твёрдо, придерживая канцлера за плечо, не давая привстать. – Не так. Гневаться вам нынче нельзя, гнев вам бьёт в сердце вернее всякого врага. Я вам про ловчего не затем сказал, чтоб вы метались. А затем, что такие дела не криком решают. Тихого ловчего криком не возьмёшь. Его берут тихо. Прилягте. Подышите. И думайте холодно – вы это умеете лучше всех в державе.
Острожский поглядел на него снизу долгим, тяжёлым взглядом – и, что удивительно, послушался. Откинулся на подушки, прикрыл глаза, подождал, пока отпустит, и когда заговорил снова, голос уже не дрожал, и это было куда страшнее гнева.
– Верно говоришь, лекарь. Криком нельзя. – Он чуть улыбнулся, не открывая глаз. – И сердцу моему вредно, и делу. Ишь, ты и тут меня бережёшь – и от врага, и от себя самого. – Он помолчал. – Будет по-тихому. Я этого любопытного у ворот не спугну. Я дам ему подойти ближе, привыкнуть, осмелеть. А после возьму так, чтоб он и пикнуть не успел. И тогда, Глеб Андреич, мы с ним поговорим по душам. Узнаю, кто его прислал нюхать у моей норы. За такое любопытство платят языком.
Тут у Глеба внутри и похолодело: волк пошёл туда, куда Глеб боялся: взять живым и разговорить. «Поговорим по душам. Узнаю, кто прислал. А ловчий, разговорившись, скажет не про то, кто прислал, – скажет, кого искал. И покажет на меня». Надо было сворачивать с этого, и сворачивать тонко, не выдав, отчего ему так не хочется, чтоб пустоглазого допрашивали.
– На допрос ваша воля, ваше сиятельство, – сказал Глеб осторожно. – Только позвольте лекарю слово, так, что на войне видел. Такие тихие, пустоглазые, что в одиночку ходят на чужие дворы, – они языками не платят. Они на этот случай готовы. Я видал: возьмёшь такого – а у него под языком уже горько, раскусил, и пока ты до пыточной донёс, он холодный. Из них живых слов не вынешь, только мёртвое тело. Кто прислал, по такому всё одно не узнать. А вот спугнёшь раньше времени, погонишься шумно – и он уйдёт, и приведёт хозяина за собой, и хозяин пришлёт умнее. По мне, ваше сиятельство, такого ловчего не допрашивать надо. Его надо тихо убрать – чтоб тот, кто прислал, получил назад пустое место. И понял, что у этой норы зубы целы. Это и есть ответ без слов: не подходи.
Острожский открыл глаза и посмотрел на него с тем новым, цепким вниманием, с каким смотрел всякий раз, когда лекарь оказывался умнее, чем лекарю положено.
– А ты не так прост, Глеб Андреич, – проговорил он медленно. – Лекарь, что советует канцлеру, как вернее убрать соглядатая. Где ж ты такому учился у одра больных?
«Опасный вопрос. Он ждал его и был готов». Глеб не дрогнул.
– Там же, где людей ломать, ваше сиятельство, – сказал он спокойно. – На двух войнах. Я не всегда у одра сидел. Я и в поле латал, и в поле видел, как таких берут и как они уходят. Лекарь войну насквозь проходит, только с другого её конца – с того, где зашивают. Оттого и знаю, чего стоит чужая жизнь и как дёшево она рвётся.
– На двух войнах, – повторил Острожский. – В твои-то годы. Ладно. После спрошу.
Канцлер смотрел на него ещё миг, потом усмехнулся – поверил, как верят правде, которой не выгодно врать.
– Ладно. – Он откинулся, утомлённый разговором, и Глеб отметил, что и эта малая беседа вытянула из него много. – Будь по-твоему наполовину. Спугивать не стану, шуметь не стану. Возьму тихо. А там поглядим – язык у него или горечь под языком. Но прежде, лекарь, чем я его возьму, мне надо знать наверное, что это этот. Что у ворот стоит ловчий, которого мои олухи спьяну за врага примут. – Он повернул к Глебу серое лицо, и в запавших глазах снова сидел волк, спокойный и страшный. – Ты его видел. Там, у фонарщика, ты с ним рядом был, ты лекарь, у тебя глаз. Вот ты мне его и опознаешь. Я велю своим взять того, кто у ворот, по-тихому, привести, куда укажу, – а ты подойдёшь и поглядишь. Скажешь: он или не он. Тебе одному верю в этом деле. Опознаешь – дальше моя забота.
И Глеб, поклонившись, вышел из канцлеровых покоев с тем, чего добивался, и с тем, чего боялся пуще огня, в одной горсти. Он завёл руку канцлера на своего охотника – и той же рукой канцлер посылал его, Глеба, добычу, стать к этому охотнику вплотную, лицом к лицу, и под пустым его взглядом, этим, что ловит носителя по тяге, сказать спокойно: «он» – и не выдать, что опознают тут друг друга двое.
***
Взяли ловчего на другую ночь, тихо, как канцлер и обещал.
Глеба разбудил Жильцов – тронул за плечо в глухой час, когда сон самый тяжёлый, приложил палец к губам. Канцлер за стеной спал безмятежно, поенный на ночь боярышником, и Глеб, прежде чем идти, привычно, не думая, прислушался к чужому сердцу через стену – бьётся, слабо, но бьётся, – и только потом пошёл за управляющим. Даже теперь, среди ночи, поднятый на чужое дело, первым делом он проверял врага, которого не смел отпустить.
Повели его не из дома – в дом. В глухой подклет под канцлеровыми службами, куда не доносился ни один звук сверху, и где у голой стены, на земляном полу, при двух фонарях, уже ждали. Трое канцлеровых – из тех молчаливых, поджарых, что Глеб видал при Острожском в чёрные часы. А меж ними, на коленях, со связанными за спиной руками, – он.
Тихий ловчий. Этот, из тумана у воды.
При свете он оказался невзрачен до удивления – серое лицо, серый кафтан, ничего, за что зацепился бы глаз в толпе. Лет сорока, сухой, опрятный. Только глаза, когда он поднял их на вошедшего Глеба, были те же, что в тумане, – пустые, светлые, без дна, и от взгляда этого тянуло холодом, как от проруби, даже теперь, когда он стоял на коленях со скрученными руками.