Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ага. — Цветков пожал плечами. — Может, врал.

— Вы помните такие подробности? – Морозов спросил это чтобы не стошнило от внезапно накатившего ниоткуда запаха лука.

— Ну вы же знаете, побочки от процедуры. Помнишь слишком многое. Кое-что бы с удовольствием забыл.

Морозов посмотрел на берег. На пристани стояли двое турецких полицейских и собака. Больше на всём видимом пространстве острова не было ни одного человека.

Место выбирали три недели. Русские предложили Астану, Ватикан отказался, сказав что не поедет к христопродавцам в гости. Ватикан предложил Мальту, тут отказались уже русские: Мальта была все понимали, чьим домом. Швейцарцы предложили Женеву, и от них отказались обе стороны — там сидели все разведки мира и облизывали офис «Моста Надежды»

На второй неделе объявились американцы. Они не были приглашены и не имели к переговорам никакого отношения, но их посол в Риме добился аудиенции у секретаря Папы и предложил посредничество: Нью-Йорк, здание бывшего представительства при ООН, полное обеспечение, безопасность гарантируется. Папский секретарь посмотрел на посла как на слабоумного и тот стушевался.

Турки согласились за сутки. Тема переговоров их не интересовала, интересовало только то, что две стороны выбрали их территорию, это можно было очень хорошо монетизировать, и они постарались, чтобы всё прошло гладко: перекрыли остров, вывезли прессу, поставили катера на рейде и больше ни во что не лезли.

Идти пришлось пешком — на Принцевых островах никогда не было автомобилей, и к сороковому году там ездили только служебные электрокары да повозки для туристов, которых зимой не было.

Волков поднимался в гору первым. Ему было сорок биологических и семьдесят с лишним прожитых, и он шёл ровно, не сбиваясь с дыхания, потому что перед ним поднимался человек, которому шестьдесят четыре и который не проходил процедуру ни разу. Папа Урбан IX шёл, опираясь на палку, и останавливался дважды. Оба раза он останавливался так, будто хотел посмотреть на море. Оба раза Волков останавливался тоже.

Халкинская богословская школа стояла на вершине холма Умит — большое жёлто-белое здание в четыре этажа, с внутренним двором и часовней, окружённое соснами, её закрыли в тысяча девятьсот семьдесят первом году. С тех пор она стояла пустая. Семьдесят лет на каждых переговорах между Анкарой и Константинопольской патриархией поднимался вопрос о её открытии, и семьдесят лет он не решался. Здание содержали, двор подметали, в библиотеке поддерживали сухость и требуемую температуру. Там жили трое монахов-смотрителей, которые за всю зиму видели человек десять.

Морозов поднялся последним, отдышался и оглянулся. Отсюда было видно всё Мраморное море и дальше — серую полосу азиатского берега.

— Артём Вадимович, — сказал Цветков. — Вы в курсе, что это за дом?

— В общих чертах.

— Семинария. Закрыта семьдесят лет, потому что две стороны не могут договориться. — Цветков смотрел на фасад. — Мы будем договариваться в здании, которое стоит памятником тому, что договориться нельзя.

— Это кто-то так пошутил?

— Никто так не шутил, Артём Вадимович, — сказал Цветков. — Просто больше на острове ничего нет.

Зал был на втором этаже, с окнами на юг. Стол нашли в бывшей трапезной — длинный, ореховый, тяжёлый, с въевшимися чернильными пятнами. Стульев поставили десять. Отопления в зале не было, и внесли два масляных обогревателя, которые грели плохо.

Один из монахов принёс чай — настоящий турецкий, в стеклянных стаканчиках-армуду, на медном подносе, с кубиками сахара.Он поставил поднос посередине стола, поклонился и вышел. К чаю никто не притронулся ни разу за пять часов.

С русской стороны сели Волков, Цветков и Морозов. Перед Морозовым на подставке стоял планшет с аватаркой Майкрофта — сегодня тот был без худи, в чём-то тёмном и невыразительном, что означало, что он тоже понимает, куда приехал.

Напротив сидели четверо. Папа Урбан IX оказался ниже, чем на снимках, и старше. Шестьдесят четыре, из них последние два — на престоле. Морозов машинально отметил руки: пигментные пятна, вены, настоящая шея настоящего человека этого возраста.

Справа от него — Риккарди: плотный, с тонкой папкой под рукой и лицом человека, приехавшего на совет директоров. Слева — Лопес. Сухой, тёмный, с очень живыми глазами, которые обежали русскую делегацию за полторы секунды и остановились на экране. И рядом с Лопесом — Конти. Вот это было первым, что Морозов отметил и что ему не понравилось. Они сидели рядом. Не через стол, не через двоих, а плечом к плечу, и по дороге в зал Лопес что-то сказал Конти вполголоса, и тот кивнул. Тридцать лет они друг друга поедом ели. Значит, что-то случилось.

Папа заговорил первым, как и полагалось.

— Где господин Кравцов? — тихо спросил он, обводя взглядом русских. — Я полагал, он будет присутствовать на столь важной встрече.

Морозов почувствовал, как у него на секунду перехватило дыхание. Волков ответил сухо, без выражения:

— Господин Кравцов не оправдал оказанного ему доверия. Он отстранён от всех переговоров.

Лопес коротко и неприятно хихикнул.

— Доверия вашего? Или всё-таки ваших кузенов?

Волков молча сжал челюсти.

— Не время, кардинал Лопес, — сказал Конти. Не резко — устало. Морозов смотрел в стол. Он помнил, как это было. Серый бункер, сутки без сна, схема анатомии на главном экране, Кравцов у стены с серым лицом. Фермы… где-нибудь на орбите. На Луне. Детские дома, закрытые. Чтоб никто не догадался. И потом, тихо, почти себе: я очень не хочу умирать. Пятеро человек это слышали. Один из них доложил президенту через шесть часов.

Волков не сказал сейчас ни слова неправды. Кравцов действительно не оправдал доверия.

— Господин Президент, — произнёс Папа.

Он говорил по-русски — медленно, с сильным акцентом, но правильно, и Морозов вдруг сообразил, что старик готовился к этому разговору неделями.

— Вы продались даже не дьяволу.

Волков поднял глаза.

— Дьявол, — продолжил Папа, чётко выговаривая каждое слово, — он хотя бы был ангелом. Падшим, но созданием Божьим. Плотью от плоти этого мира. Он понимал, что делает, и знал, против Кого. С ним можно было спорить. Ему можно было отказать.

Он положил обе руки на стол.

— А эти твари — невесть что. Они не от Бога и не от падшего ангела. Им нет имени в Писании. И вы, зная это или подозревая, годами шли с ними на сделку. Ради технологий. Ради власти. Ради ложного бессмертия. Ради того, чтобы остаться на вершине.

Волков сидел неподвижно, с каменным лицом. Морозов видел сбоку, как у него работает мышца на скуле.

— Мы не знали, — сказал он наконец, низко и глухо. — Когда начинали — не знали всей правды.

Папа горько усмехнулся.

— Как удобно.

Он наклонился вперёд.

— Вы отдавали им земных детей. Шестьсот тысяч за пятнадцать лет, господин Президент. По спискам, с накладными, с квотами. И теперь, когда правда вылезла наружу, вы говорите «мы не знали»?

Тишина.

— Вы даже не понимаете, насколько глубоко пали, — сказал Папа тише. — Продаться дьяволу — это хотя бы выбор человека. Вы продались чему-то худшему. И теперь хотите, чтобы Церковь встала с вами плечом к плечу.

Морозов смотрел на свои руки на столе. Мы знали, Ваше Святейшество. Он не знал этого наверняка — что происходило той ночью в личной комнате президента, ему никто не пересказывал, и ни одной записи не существовало. Но он девять лет работал рядом с этими людьми, и ему хватало арифметики. Президент, отстранённый по здоровью за сутки до второго дня переговоров. Трое, оставшиеся в комнате.

Двое из них сидели сейчас слева от него. И мы знали остальное. Уже три месяца. Мы знали это раньше вас — потому что узнали через вашего человека, вашими руками и в вашем подвале. Он поднял глаза и посмотрел на Цветкова. Цветков смотрел на Папу с выражением вежливой скорби, и было совершенно непонятно, о чём он думает.

1165
{"b":"982732","o":1}