— Одиннадцать тысяч четыреста, — сказал Волков.
Папа поднял голову.
— Что?
— Одиннадцать тысяч четыреста детей в прошлом году, Ваше Святейшество, — сказал Волков ровно. — Через католические фонды, миссии и приходы. Западная Африка, Филиппины, Керала. С подписями. Из наших пятидесяти тысяч — каждый пятый.
Он не повысил голоса.
— Я не для того это говорю, чтобы сказать «а вы тоже». Я это говорю, чтобы мы не начинали с того, что одна сторона чистая и вся в белом. Все замазаны.
Наступила длинная пауза. Морозов смотрел на Лопеса и увидел то, чего не ожидал: кардинал Конгрегации доктрины веры не дёрнулся, не возмутился и не открыл рта.
Он просто опустил глаза.
— Одиннадцать тысяч четыреста, — сказал Урбан IX— Я знаю эту цифру, господин Президент. — Папа говорил медленно. — Я подписывал итоговую сводку по гуманитарным программам в декабре. Я её читал. Я поставил на ней резолюцию: «продолжать и расширять».
Он помолчал.
— Я тогда считал, что это доброе дело.
Он поднял глаза, и Морозов впервые увидел его лицо целиком.
— Вы хотели, чтобы я сказал, что Церковь не при чём? Я этого не скажу. Мы возили их вашими маршрутами и вашими квотами, и разница между нами только в том, что вы получали за это капсулы, а мы не получали ничего. Это разница в цене, а не в существе.
Он положил ладонь на стол.
— Поэтому я здесь. Если бы мы были чисты, я бы послал нунция.
— Сейчас не время для старых счетов, — сказал Волков. — Либо мы вместе это остановим, либо в итоге они заберут всех. И вас, и нас. Им без разницы.
Возразить было нечего, и никто не возразил.
Первым нарушил паузу Майкрофт.
— Ваше Святейшество, — сказал он с экрана, ровно и без выражения. — Позвольте я перейду к тому, ради чего мы здесь, потому что богословская часть будет длинной, а зимний день короткий.
Папа очень долго смотрел на экран.
Морозов следил за его лицом и думал, что старик, вероятно, впервые в жизни разговаривает с машиной, которая ему отвечает, и что к этому он не готовился.
— Говорите, — сказал Урбан.
— Двадцать четыре платформы. Три орбитальные плоскости по восемь штук, наклонение пятьдесят два градуса, период девяносто четыре минуты. Любая точка Земли под непрерывным накрытием.
Аватарка вывела схему прямо в воздух над столом. Риккарди чуть отодвинулся.
— Уничтожить их можно только одновременно. Не последовательно: первая же погибшая даст остальным сигнал, и дальше они уйдут на манёвр уклонения, а через полчаса начнут работать по поверхности.
— Сколько у вас средств поражения? — спросил Риккарди.
— Достаточно.
— Но?
— Но этого хватает на девять целей из двадцати четырёх, — сказал Майкрофт. — Потому что остальные пятнадцать в этот момент находятся над Тихим океаном, над Южной Атлантикой и над Индийским. Мы туда не достаём. Никогда, ни при какой погоде.
Он подсветил на схеме три точки.
— Нам нужны позиции здесь, здесь и здесь. Диего-Гарсия. Вандерберг и Кваджаллейн. Что-нибудь на юге Китая и что-нибудь в Австралии. Плюс два морских старта в южном полушарии.
Лопес откинулся на спинку.
— То есть вам нужно, чтобы американцы пустили русские ядерные заряды на Вандерберг.
— Именно так, ваше преосвященство.
— И китайцы на Хайнань. А сами вы попросить не можете.
— Не можем, — сказал Майкрофт. — Я считал. Вероятность того, что американское руководство воспримет нашу просьбу как подготовку удара по ним самим, — семьдесят один процент. Даже с учётом наших особых отношений с Вашингтоном. Про Китай и Индию я упоминать не буду, они за последние годы очень на нас злы.
— А вот не нужно было…
Кардинал Лопес! – в уголках глаз Папы светились смешинки.
— А у вас приходы в ста девяноста странах и репутация, которой у нас, увы, нет – невозмутимо закончил Майкрофт.
Риккарди медленно кивнул и раскрыл папку.
— Наконец-то, — сказал он. — Теперь понятно, о чём разговор. Давайте оставим богословие на потом, мы понимаем, что вы приехали не из внезапной любви к Святой Матери-Церкви. Поэтому — наши минимальные требования, без которых разговор не имеет смысла.
Он начал читать ровным канцелярским тоном, и Морозов, слушая, машинально начал считать. Это было его профессиональная деформация: он не мог слышать цифру и не пересчитывать её во что-нибудь.
— Первое. Восстановление Папской области в границах эпохи Александра Четвёртого. Рим, Лаций, значительная часть Кампании и прилегающие территории. Полный суверенитет, экстерриториальность, независимое управление.
Восемь миллионов человек. Промышленный север не входит — уже неглупо.
— Второе. Полное официальное признание Ордена Святого Архистратига Михаила как независимой вооружённой структуры со своим командованием, бюджетом и правом на операции любой сложности. Вот это и есть главное. Остальное — обёртка. Он покосился на Конти. Кардинал слушал спокойно и не выглядел довольным.
— Третье. Полный возврат или рыночная компенсация всех церковных активов, конфискованных после Контакта. Банки, недвижимость, инвестиционные портфели, золотой запас.
Триллион двести. Терпимо. Отдадим золотом.
— Четвёртое. Гарантированная доля в размере десяти процентов от доходной части бюджета Конфедерации. — Риккарди поднял глаза. — Восстановим древнее право десятины, коллеги.
Морозов быстро посчитал. Получилось столько, что он чихнул, и посчитал ещё раз.
— Пятое. Признание Католической Церкви главной и привилегированной конфессией на территории Европы и Конфедерации, с правом надзора над образованием и культурной политикой.
Риккарди закрыл папку. Цветков громко фыркнул.
— Нравы в Риме тоже восстановите? Времён папы Борджиа? С оргиями, ядами и инцестом? Будет весело, я б поучаствовал.
Риккарди заметно смутился. Урбан слегка покраснел и опустил взгляд.
— Это минимум, господа, — сказал Риккарди, справившись с собой. — Ниже мы не опустимся. Мы можем стабилизировать вам Европу и Латинскую Америку, дать моральное оправдание вашей власти и привести за этот стол Вашингтон, Пекин и Дели. Но не бесплатно и не в положении просителей.
Цветков развёл руками.
— Вы серьёзно? Такие требования выставляют, когда танки Вермах… — он осёкся, — …Ордена стоят если не под Москвой, то уж под Смоленском точно. Полстраны вам в личный аллод, десятина, контроль над образованием — и чтобы мы ваших волкодавов при этом ещё и возвышали?
Он посмотрел сначала на Папу, потом на Конти и Риккарди.
— Мы приехали не потому, что без вас не справимся. Мы приехали, чтобы было меньше трупов.
Морозов слушал и думал, что Цветков прекрасен. Потому что всё это было враньё — не про трупы, про справимся, — и Цветков это знал, и Риккарди это знал, и оба они отлично играли, но на девяносто первом году жизни Виктор Сергеевич делал это лучше. Торговались три часа. За окнами зимний день пошёл на убыль, и в четвёртом часу в зале стало темно; монах принёс лампы, поставил и снова ушёл, не сказав ни слова. Морозов почти не участвовал. Он говорил дважды, оба раза что-то по цифрам, и всё это время смотрел на лица.
Риккарди торговался отчаянно, умело и с удовольствием. Он сбрасывал по одному пункту за раз и за каждый брал тройную цену. Цветков подыгрывал ему с явным наслаждением. Волков молчал и вступал редко, но каждый раз это заканчивало тему. Лопес почти не говорил о деньгах. Он ждал. А Папа за три часа не сказал ни одного слова о цифрах. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел на русских — по очереди, подолгу, — и Морозов дважды поймал этот взгляд на себе и оба раза отвёл глаза первым.
К половине пятого вышли на контур, устроивший обе стороны: перемирие, координационный центр, обмен разведданными, ограниченный доступ к технологиям Возвышения, признание Ордена в усечённом виде, возврат активов частями. Десятина превратилась в фиксированную сумму, которую Морозов пересчитал в золото и нашёл, разумеется, чудовищной — но вполне приемлемой.