Он вывел карту заново — Земля, три плоскости, двадцать четыре метки.
— Одновременно — это не значит «в одну секунду». Между первым и последним пуском проходит от четырёх до одиннадцати минут в зависимости от схемы. Подлётное время разное, позиции разные.
— И?
— И платформам хватит трёх. — Аватарка помолчала. — Как только погибнет первая, остальные двадцать три получат сигнал и начнут манёвр уклонения. Они умеют. Я видел их коррекции орбиты, у них двигательная установка, которой у нас нет.
Цветков потёр лоб.
— Сколько мы собьём?
— Шесть. Может, восемь. Остальные шестнадцать уйдут, а через четыре часа начнут работать по площадям.
— То есть мы проиграем, — сказал Волков.
— Да — согласился Майкрофт.
Он свернул карту.
— Если только кто-то заранее не выведет из строя узловые платформы.
— Какие узловые? — спросил Волков.
— Три платформы из двадцати четырёх — не как все. Они держат связь. Через них идёт канал наверх, к операторам, и через них же платформы обмениваются друг с другом. Я вычислил их по задержкам: у этих трёх отклик на две миллисекунды меньше, чем у остальных.
— Ты уверен?
— Нет. Достоверность семьдесят восемь процентов.
Волков сел.
— Дальше.
— Если три узловые выключить одновременно — до залпа, за минуты, — остальные двадцать одна останутся без общей картины. Они не узнают, что происходит с соседями. Они будут простраивать связи в обход вышедших из строя. Каждая будет некоторое время думать за себя, а думать за себя они не умеют по определению: это просто автоматы, и пришельцы не ставили туда искины. Никогда, и я их в этом понимаю.
— Сколько мы получим времени?
— По моей оценке — от девяти до четырнадцати минут.
— Хватит?
— Хватит, — сказал Майкрофт. — С запасом.
Цветков поднял руку.
— Стоп. Как их выключить? Вы сами сказали, что мы не достаём.
— Не достаём ракетами.
— И что нам надо? — резко спросил Волков.
— Программа «Возвышение», седьмой уровень, — сказал он.
Волков смотрел на экран.
— Майкрофт, седьмого уровня не существует.
— Седьмой уровень аугментаций существует на бумаге с тридцать первого года, — сказал Майкрофт. — Расчёты сведены в тридцать четвёртом. Я их проверял дважды, они верны. Проблема не в расчётах.
— Проблема в том, — медленно сказал Цветков, — что до него никто не доживает.
— Виктор Сергеевич прав, — сказал Майкрофт. — Позвольте, я коротко напомню, чтобы мы говорили об одном.
Он вывел схему — человеческий силуэт, подсвеченный слоями.
— Уровни с первого по четвёртый — это то, что у нас в войсках. Ускоренная регенерация, плотность тканей, нейроразгон. «Ветеран» — четвёртый, их у нас около двух тысяч.
— Знаю.
—Шестой — экспериментальный. Всего доведено семнадцать десятка человек за пятнадцать лет.
— Это я тоже знаю.
— А седьмой — это другое. Это не усиление тела. Это возможность работать напрямую с электромагнитными полями, излучением...
Волков поморщился.
— И почему у нас этого нет?
— Потому что, — сказал Майкрофт, — человеческая нервная система этого не переживает.
Он свернул схему.
— Нагрузка на нервную ткань при переходе к седьмому уровню превышает всё, что мы делали раньше, примерно на три порядка. Мы восемь лет пробовали обойти это конструктивно — усилением ткани, распределением нагрузки, каскадными архитектурами. Ничего не работает. Проблема не в прочности.
— А в чём?
— В целостности сознания. — Майкрофт помолчал. — Когда нервная система перестраивается так глубоко и так быстро, личность не удерживается. Мы получаем живое тело с сохранными рефлексами и без хозяина.
— Хорошо, — сказал он. — Ты объяснил мне, почему седьмого уровня у нас нет. Теперь объясни, зачем ты его вспомнил.
— Потому что есть человек, у которого есть шанс выжить, пройдя процедуру. Не самый высокий шанс, но выше нуля.
Волков остановился.
— Кто?
— Подполковник Хоакин Мендоса. Спецбатальон Папской Жандармерии, офицер связи. Наш.
Цветков повернулся к Морозову.
— Опять ваш мексиканец?
— Он, — кивнул Морозов.
— И какой у него уровень?
— Четвёртый. Орденский «Ветеран», возвышен ими же в тридцать пятом. У обычного кандидата вероятность принять аугментации седьмого уровня – ноль процентов.
— А у него?
— Шестьдесят три.
Цветков замолчал.
— Откуда такая разница? — спросил Волков.
— Виктор Сергеевич, — сказал Майкрофт, — ответ на ваш вопрос и есть причина, по которой я задержал вас троих, а не сказал этого при коллегах.
— Ну.
— В две тысячи тридцать восьмом году подполковник Мендоса был подвергнут ментоскопированию. Полному, по орденскому протоколу, в искусственной коме. Это та самая калечащая версия, украденная у нас в двадцать девятом, — та, после которой из десяти человек пятеро сходят с ума, а четверо остаются пустышками.
Он помолчал.
— Мендоса вышел без последствий. Вообще без. Ни потери памяти, ни изменений личности, ни отсроченных эффектов — я проверял его трижды за два года.
Волков очень медленно сел обратно.
— И что это значит?
—Это единственный зафиксированный случай, когда человеческое сознание прошло через полное внешнее вмешательство такого класса и осталось собой.
Он сделал паузу.
— Всё, что мы называем непереносимостью седьмого уровня, — это распад нейроархитектуры личности под нагрузкой. У Мендосы есть свойство, которого нет ни у кого из девятнадцати. Его личность уже пробовали разобрать, и она не разобралась.
Волков долго молчал.
— Вероятность? — спросил он наконец.
— Что он пройдёт седьмой и останется собой — шестьдесят три процента.
— А остальные тридцать семь?
— Из них двадцать восемь — он умирает в процедуре. Девять — он выходит пустышкой.
— Шестьдесят три, — сказал Волков. — А без него?
— Без него у нас ничего не получится. Я не имею в виду «почти». Я имею в виду, что задача не решается. Второго такого человека на планете нет; я искал много лет по всем доступным медицинским базам и нашёл ноль совпадений.
Волков посмотрел на Морозова.
— Артём Вадимович. Он согласится?
Морозов очень долго смотрел на свои руки.
— Не знаю, — сказал он. — Он добрый католик, Анатолий Дмитриевич. По-настоящему. Он всё это считает грехом и всё равно делает, потому что считает, что так надо во славу Божию. Я за всю жизнь так и не научился понимать искренне верующих, уж простите меня.
— Спросите.
— Спрошу.
— Не сейчас, — сказал Волков. — Сначала Ватикан. Если Церковь не сядет за стол, никакой седьмой уровень нам не поможет — мы всё равно не достанем до третьей орбитальной плоскости.
Он встал и взял пиджак.
— И вот ещё что, Артём Вадимович.
— Да?
— На переговорах — если мы туда доедем — вы им про седьмой уровень не скажете ни слова. Мы предложим Мендосу как офицера связи, узаконим статус, отдадим им бумажку. А чем он станет через год, они узнают, когда он это сделает.
Морозов поднял голову.
— Анатолий Дмитриевич, это их человек.
— Это наш человек с их паспортом, — сказал Волков. — Разница есть.
Он пошёл к двери, но уже у самого выхода обернулся.
— Майкрофт.
— Да?
— Ты почему при казахах и белорусах не сказал об этом?
— Потому что вероятность утечки при количестве посвящённых в семь человек — четыре процента, — сказал Майкрофт. — А при круге в три — ноль целых шесть десятых.
— Ты, значит, нас троих так посчитал?
— Я всех считаю, Анатолий Дмитриевич. Работа такая.
Волков хмыкнул и вышел.
Ватикан. Библиотека при папских покоях. Тот же день, 16:20.
Их было пятеро. Урбан IX сидел у окна, в кресле, которое сюда принесли утром и не унесли. На столике рядом стоял остывший чай, к которому он не притронулся. Конти стоял у книжных шкафов. Лопес — у противоположной стены. Риккарди сидел за столом, потому что он всегда садился за стол. В углу сидел личный секретарь Папы, тихий и незаметный человечек, обладавший чудовищной, непредставимой для простых смертных властью.