Глеб сел на постели. В избе было темно и тихо, за стеной храпел Захар.
Он спустил ноги, нашёл палку и пошёл вниз, и вниз он в этот раз сползал.
В подполе черта под ладонью гудела.
Не дышала – гудела ровно и низко, как гудит натянутая струна, если тронуть её тупым. Он лёг животом на холодную землю, положил обе руки на камень по обе стороны от черты и стал делать то единственное, что умел: держать.
Это было не заклятие и не Печать. Он просто упирался в неё всем, что у него было, как упираются плечом в дверь, которую снаружи толкают, и в первые минуты этого хватало.
Потом стало не хватать.
И тогда, впервые за две недели, под рёбрами заговорили.
Первым проснулся огневик.
Он не сказал ничего, у него и слов-то никогда не было; он просто заметался, и Глеб почуял его метание как чужой пульс, зачастивший под собственным. Огневик боялся стужи, что стояла за дверью, боялся её всегда, с той самой ночи на займище, и теперь скулил без слов и рвался наружу, вверх, прочь, и от этого рывка у Глеба перехватило дыхание.
– Тихо, – сказал он вслух. – Тихо. Не тебя тянут.
Огневик метался.
А потом, поверх этого метания, спокойно и внятно, будто человек, который две недели сидел в углу и молчал, а теперь встал и подошёл, заговорил холодный.
«Ты не удержишь».
– Удержу.
«Нет. Посчитай сам, ты умеешь. Тебя хватало на всё это, покуда ты был Горой. Гора выжжена. Ты держишь дверь остатками, а остатки ты тратишь на слободу, на плотника, на водоноса и на баб с кашлем. Через неделю у тебя останется столько же, сколько нынче ночью, только ночь будет длиннее».
Он говорил не зло и не соблазняя. Он говорил, как говорит врач, у которого нет причин щадить, и Глебу от этого было хуже всего, потому что так говорил он сам.
– Дальше.
«Дальше просто. Тебе нужен ещё один. Третий».
– Нет.
«Ты меня даже не выслушал».
– Мне и не надо. Кривая сказала: не бери третьего, не ручаюсь, что воротится тот, кто взял. Я ей верю.
«Кривая говорила про то, чтоб брать наугад, – сказал холодный. – Я не про наугад. У тех шестерых, что нынче приезжали, у старшего была Печать. Слабая, старая, зато с землёй в родстве, я такие чую. Он ездит по округе и будет ездить. Ты его читал с крыльца, ты знаешь, где у него сердце и как оно бьётся, тебе и полминуты хватит. Возьми его – и у тебя станет чем подпереть черту, и ты будешь спать, и не будешь врать при воде, и обоз твой доедет».
Глеб лежал на земле, упираясь ладонями в камень, и слушал.
Страшно было не то, что жилец это предлагал. Страшно было, что предложение было хорошим.
Оно было продумано лучше, чем всё, что Глеб придумал за неделю. В нём был расчёт, был выбор цели, была даже забота о том, чтоб ему, Глебу, стало легче спать.
«Это не я», – сказал Глеб про себя, как учила Аглая.
И тут же понял, что в этот раз не сработало.
Потому что мысль про орденского старшего с его старой Печатью он думал сам. Днём. На крыльце, глядя, как тот садится в седло. Мельком, вскользь, и тут же отложил, и не запомнил, что отложил.
Холодный не подсунул ему чужого. Холодный поднял то, что Глеб уже уронил.
Он лежал животом на мёрзлой земле, упираясь ладонями в камень, и не мог показать, где кончается его расчёт и начинается чужой. Не в этой мысли. В этой мысли шва не было.
Шёпот можно было не слушать. Это слушать было нечем: это было его собственное, только сказанное не им.
– Пошёл вон, – сказал Глеб вслух.
Он сказал это без злобы, как говорят собаке, которую всё равно кормят.
Холодный не ушёл. Он и не спорил больше: он просто остался стоять, где стоял, и ждал, и это было хуже разговора.
А потом черта пошла.
Не сорвалась – подалась, на волос, на два, как подаётся вбитый в трещину клин, если камень отсырел. И Глеб сделал то, чего не делал с той ночи в декабре: полез в себя за тем, чего там не было, добрал со дна, где лежала выжженная Гора, и вбил это в черту.
Черта села.
Гул унялся. Боль в мёртвой ноге погасла, как гасят свечу пальцами.
Глеб полежал на земле, покуда не смог подняться на четвереньки, и его вырвало прямо там, желчью и кровью.
Наверх он вылез перед светом.
В горнице сидела Таисья, одетая, с ножом на коленях, и по её лицу было видно, что она не спала и что она слышала снизу всё, кроме слов.
Она поглядела на его руки. Потом на лицо. Потом отвернулась и стала слишком тщательно поправлять лучину.
– Что? – сказал Глеб.
– Ничего.
– Таисья.
– Волос у тебя, – сказала она, не оборачиваясь. – На левом виске. Был седой, а нынче нету.
Он потрогал висок. Волос там был жёсткий и короткий, и его стало заметно меньше, чем вчера.
– Ясно, – сказал он.
– Что тебе ясно?
– Что я расплатился не годами. – Он сел на лавку, потому что стоять больше не мог. – Годы у меня уже брали, я знаю, как это. Это иначе.
***
Днём он велел принести доску.
Доска была та самая, углём: на ней Захар записывал за Артёмом орденские посты, и с той поры к постам прибавились дороги, броды, монастырские выселки и всё, что знали в слободе про край на сто вёрст.
Глеб сел над ней с куском угля и стал считать.
Обоз, если он вышел из столицы, как ушли письма, идёт закрытой подводой, а закрытая подвода делает вёрст тридцать в день, и то по сухому. Семнадцать дней пешему, десять верхом, подводой – четырнадцать, а с заставами и паромом – шестнадцать. Стало быть, если он вышел тогда, когда Глеб думает, ему осталось дней пять или шесть.
Пять или шесть.
Он поглядел на черту, которую сам же провёл углём поперёк доски, и посчитал ещё раз, уже другое.
Нынче ночью крышку он додержал. Следующей ночью, если потянет так же, он додержит опять. Через неделю – может быть. Через две – нет.
А обоз, который идёт к нему, приведёт за собой хвост: орденские уже справляются по дворам, уже пишут в книжицы, что спрошено и что отвечено. Значит, к тому дню, как подвода дойдёт до займища, тут будет не шестеро конных с розыском, а что-то другое.
И в этот самый день ему нужно быть целым.
Он отложил уголь.
– Таисья, – позвал он. – Поди сюда. И Стужина покличь.
Она пришла и встала у стола, глядя на доску.
– Мне нужно, чтоб кто-то встретил их на дороге, – сказал Глеб. – Не у ворот. За полтораста вёрст, у Никольского, где большак сходится с гатью. Встретил, увёл с большака и провёл сюда так, чтоб их никто не видел ни на одном посту.
– Так пошли Захара.
– Захар мужик, его на дороге спросят, кто он и чей, и он скажет, потому что он честный. – Глеб поднял на неё глаза. – А ты соврёшь. Ты соврёшь лучше всех, кого я знаю, потому что ты этому училась не по надобности, а сызмальства. И ты одна тут умеешь ходить так, чтоб тебя не видели.
Таисья молчала.
Она глядела на доску, на угольную черту, на его руки, лежащие поверх, и Глеб видел, как она понимает всё разом: и что он посылает её от себя, и почему её, и чего ему это стоит сказать.
– Ты меня отсылаешь, – сказала она.
– Отсылаю.
– За полтораста вёрст. Одну.
– Одну.
– А сам тут останешься. С крышкой, которая подаётся. – Она подняла голову. – Ты нынче ночью чуть не сдох там, внизу, я слышала. Я не слова слышала, я слышала, как ты дышал.
– Слышала, – сказал Глеб. – И оттого-то и посылаю. Мне тут надо быть целым к тому дню, когда они дойдут. А целым я буду, только если перестану бегать умом за дорогой. Кто-то должен быть на дороге вместо меня. И это должна быть ты, потому что тебе я поверю и не стану проверять.
Таисья постояла ещё.
Потом взяла с доски уголь, наклонилась и поставила на большаке, у Никольского, маленький крестик.
– Три дня туда, – сказала она. – Я пойду не большаком, я пойду просёлками, там дольше, зато никого. Дай мне денег, ножа мне своего не надо, у меня свой. И вот что, барчук. Ты мне обещай одно, а я тебе за это обещаю привести их всех живыми.
– Что?