– Что ты, покуда меня нет, не полезешь брать третьего.
Глеб поднял на неё глаза.
Он ей про это не говорил. Он вообще никому про это не говорил, и ночью, внизу, он не произнёс вслух ни слова из того разговора, кроме «пошёл вон».
– С чего ты взяла? – спросил он.
– С того, что ты нынче поутру, когда шёл из подпола, поглядел на пустое место у ворот, – сказала Таисья. – Там вчера конные стояли. И глядел ты на него, барчук, как глядят на стол, где стоял хлеб.
***
На четвёртой заставе после Твери Кузьма понял, что значит «нагло».
Никодим больше не ложился под рогожу. Он сидел на облучке рядом с возчиком, в мирском, но с грамотой поверх кафтана на шнуре, и на заставы въезжал не останавливаясь, а придерживая, и первым говорил сам.
– Орденская перевозка. Кто старший? Ты? Отчего у тебя рогатка на два бревна, а по уставу на три? Пиши в книгу: проверено, замечание сделано. Как звать?
И записывали. И пропускали. И кланялись.
– Ты чего творишь? – спросил Кузьма после третьей.
– Работаю, – сказал Никодим. – Ты глядел, как я стоял в Твери? Стоял, ждал, подавал бумагу с руки. Так стоит человек, которому есть что терять. Такого проверяют. А того, кто въезжает и первым делом орёт на караульного за рогатку, не проверяют, потому что таких у нас в ордене восемь из десяти, и всякий караульный их знает с детства.
– А ежели попадётся, кто не побоится?
– Тогда я перестану орать и стану вежлив, – сказал Никодим. – И это будет ему страшнее.
Кузьма кивнул и запомнил.
Он теперь всё запоминал. Он поймал себя на этом на третий день после Твери: он глядел на дороги, на заставы, на то, как люди отвечают, и складывал в голове, как складывают в мешок. Прежде он таскал воду, отворял двери коленом и жалел себя за руку.
Паром был на пятый день.
Река вскрылась неделю назад и шла ещё высоко, мутная, с последним ломаным льдом у берегов. Паром ходил на канате, брал по четыре подводы, и на этом берегу стояла очередь: возы с солью, две брички, гуртовщик с десятком коров и человек двадцать пеших.
И на середине очереди стояли четверо конных в сером.
Кузьма увидел их первым и тихо сказал:
– Отче.
– Вижу.
– Разворачиваемся?
– Нет, – сказал Никодим, не поворачивая головы. – Разворачивается только тот, кому есть от чего. Стань в очередь. За гуртовщиком, чтоб между нами были коровы: они шумят, и караульные не любят к ним подходить.
Они встали.
Орденские не глядели в их сторону. Они разговаривали со старостой перевоза, и староста показывал руками на реку, и было видно, что речь идёт не про них.
– Что делать? – спросил Кузьма одними губами.
– Ничего. Стоять, зевать, чесаться. Люди в очереди зевают и чешутся, а не сидят прямо. – Никодим сполз пониже и в самом деле зевнул. – А как позовут, я к ним пойду сам.
– Зачем?!
– Затем, что они тут стоят не паром сторожить, – сказал Никодим. – Гляди на их коней: кони под вьюком, они в пути третий день. Стало быть, разъезд, и разъезд не местный. А чего нынче ищут разъезды по всем дорогам, ты знаешь.
Кузьма знал.
– Нас, – сказал он.
– Не нас. Закрытую подводу с арестантом, каких по столбцам не выписывали. Это, парень, разница, и на этой разнице мы с тобой и поедем.
Их позвали через час.
Паром пришёл, свёл на берег телегу с сеном и трёх пеших, и староста стал считать, кого брать. Никодим слез с облучка, обдёрнул кафтан так, чтоб грамота легла на виду, и пошёл прямо к серым.
Кузьма остался при подводе и стоял, держась за постромку, потому что руке надо было за что-то держаться.
Он видел, как Никодим подошёл. Как старший разъезда обернулся. Как Никодим заговорил первым, и заговорил громко, на всю очередь, недовольным голосом человека, который спешит.
– Кто старший? Хорошо. Вы по розыску?
– По розыску, – сказал старший, оглядев его.
– По той самой бумаге? Про перевозку, которой в столбцах нет?
– По ней.
– Слава богу, – сказал Никодим. – Я вас третий день ищу.
Кузьма перестал дышать.
– Меня? – сказал старший.
– Вас, вас. Или таких, как вы. – Никодим сунул ему грамоту, опять не в руки, а перед собой. – Читай. Я из столицы, еду в северное подворье с перевозкой, и меня на всякой заставе третий день трясут по вашей же бумаге. Четыре заставы, четыре книги, четыре объяснения. У меня арестант в подводе киснет, а я стою и объясняюсь. Вы хоть приметы-то раздайте по постам, чтоб люди знали, кого ищут, а то они всякую орденскую телегу шерстят, включая мою.
Старший читал грамоту. Читал он долго, и Кузьма видел, как у него шевелятся губы.
– Никодим, – прочёл он вслух. – Погоди-ка. Это ты пепел читаешь?
– Читал, – сказал Никодим. – Двенадцать лет. Нынче вожу.
– То-то мне имя знакомо. – Старший вернул грамоту и поглядел уже иначе, с той сдержанной брезгливостью, с какой глядят на человека, чья служба всем нужна и никому не нравится. – У нас в Пскове по твоей части был... неважно. Ладно, отче. Приметы я тебе скажу, коли ты их сам не знаешь. Ищем закрытую подводу, орденского образца, при ней двое или трое, один непременно с бумагой на арестанта. Идут на север. Велено смотреть особо тех, при ком лишние люди сверх росписи.
– Сверх росписи, – повторил Никодим.
– Сверх росписи. Оттого что перевозку эту, по всему видать, снаряжали не наши, а бумагу им кто-то сделал изнутри.
Никодим постоял, покивал.
– Тогда я тебе, пожалуй, помогу, – сказал он. – Я эту подводу, кажется, видал.
Кузьма закрыл глаза.
– Где?
– На Ямском тракте, четыре дня тому, ещё до Твери. – Никодим говорил буднично, скучно, глядя мимо. – Шла к столице, не от неё. Я потому и приметил, что подвода орденского образца, а возчик правил не по-нашему, руки держал широко. При ней было трое: возчик, мужик в армяке и баба.
– Баба?
– Баба, – подтвердил Никодим. – Немолодая, в тёмном платке. Я ещё подумал: с чего при перевозке баба. Да у меня свой арестант, я и не стал вязаться.
Старший вынул книжицу.
– На Ямском, к столице, трое, из них баба, – записал он, шевеля губами. – Четыре дня. Ну, отче, спасибо. Это уже что-то, а то мы третью неделю по пустому месту ездим.
– Не за что. Только вы, ради Христа, приметы по постам разошлите. А то мне до подворья ещё вёрст двести, и я не хочу их простоять в книгах.
– Разошлём.
Они разъехались.
Никодим влез на облучок, сел ровно и велел возчику заводить на паром.
Кузьма молчал, покуда паром не отвалил от берега и покуда не стало видно, что серые остались на том берегу и садятся на коней.
– Ты им соврал, – сказал он тогда.
– Я им дал примету, – сказал Никодим. – Хорошая примета. Она проверяемая: на Ямском тракте орденские подводы ходят, и бабы при них иной раз тоже. Они её разошлют по постам, и посты недели две будут останавливать всякую телегу с бабой, идущую к столице. Это и есть работа: не сбить их с дороги, а дать им дорогу, по которой они пойдут охотно.
– А как поймут?
– Поймут через две недели. А мы через шесть дней дома.
Он сказал «дома» и сам этого не заметил.
Кузьма заметил.
Река шла под паромом широко и мутно, канат скрипел, и коровы гуртовщика мычали и переступали, и от этого паром качало.
– Отче, – сказал Кузьма. – Он тебя по имени узнал.
– Узнал.
– Он же теперь напишет.
– Напишет, – спокойно сказал Никодим. – Он не со зла. Он напишет в отчёте, что на переправе встретил такого-то, при перевозке, и что от него получены приметы. И это ляжет в одну стопу с тверской книгой. Прежде у меня было три недели, парень. Теперь, я думаю, дней десять.
Кузьма поглядел на его руки.
Руки у Никодима лежали на коленях, и правая мелко, часто тряслась, и он её не прятал, а просто накрыл сверху левой.
– Ты боялся, – сказал Кузьма.
– Я и сейчас боюсь. – Никодим глядел на воду. – Ты, парень, не путай наглость с бесстрашием. Наглость – это когда трясёт, а ты орёшь на караульного про рогатку. Бесстрашных я на своём веку видал троих, и все трое сгорели молодыми, оттого что не боялись.