– Молчишь. Хорошо, что молчишь. – Канцлер прикрыл на миг веки, набирая силы на длинное. – Так вот, лекарь. Северцева я достану. Не нынче, не завтра – мне для этого сперва выжить надо, а выживать мне тобою. Но чтоб достать волка, мало знать, что это волк. Надо, чтоб и другие знали, и знали не по слуху, а с его собственных слов. А слов у меня покуда нет. Одна ночь, одна кровь и один покойник, с которого спроса нет.
– Один? – переспросил Глеб, и в нём тихо шевельнулось профессиональное. – Ваши в ту ночь положили не одного.
– Положили троих, – сказал канцлер, и в голосе его прорезалось что-то новое, острое. – А одного не положили. Одного Жильцовы взяли живым. Вернее, полуживым – твои же будущие пациенты его так уговорили, что он больше на том свете, чем на этом. Лежит у меня внизу, в холодном подклете, и к утру, мне доложили, отходит. Кровью изошёл, нутро отбито. Обычный лекарь развёл бы руками. – Светлые глаза уставились на Глеба в упор, и в них не было ни милости, ни жестокости – одна голая нужда. – А ты, сказывают, не обычный. Ты нынче ночью мертвеца с того света кулаком выволок. Меня. Так вот тебе моя воля, лекарь. Ступай вниз и сделай так, чтоб этот, в подклете, дожил. Не выходил – мне его не в зятья брать. Дожил. До того часу, когда сможет назвать имя того, кто его послал. Одно имя. Больше мне от него не надо, а надо оно мне до зарезу.
В спальне стало тихо. Только свистел на вдохе старик да оплывала свеча.
«Вот он, первый ход. Волк не мстит вслепую. Волку нужен свидетель, живой язык, что при людях выговорит „Северцев послал”. И держать этот язык в теле велено мне. Не убить велено – спасти. Спасти убийцу, который нынче ночью шёл резать. Чтоб он назвал того, кто его послал, и тем самым лёг фитилём под Северцева – так же, как Северцев кладёт фитилём под меня свой слух. Все тут кладут друг друга фитилями. И все жгут чужими руками».
– Ваше сиятельство, – проговорил Глеб медленно. – Человек, у которого отбито нутро и который к утру кровью исходит, – это не тот, кого спасают. Это тот, кого держат. Я могу не дать ему уйти час, другой, может, к вечеру дотяну. Но каждый мой час ему – это час боли, какой вы себе не представляете. Я его не вылечу. Я его продержу в мучении ровно столько, сколько надо вам, чтоб он заговорил. Вы это велите?
Он спросил не из жалости к тому, в подклете, – того он не знал и, верно, не пожалел бы. Он спросил, чтоб услышать, как старик это назовёт. Люди много про себя говорят тем, как называют то, что велят сделать.
Канцлер не отвёл глаз.
– Велю, – сказал он просто. – Держи его в мучении, лекарь, столько, сколько надо. Он шёл резать меня во сне. За то, что я доживу его муку до нужного слова, пусть спросит с того, кто его послал. Не с меня. И не с тебя. – Тонкие губы дрогнули в подобии усмешки. – Вот видишь. Ты давеча боялся, что я тебя спрошу, отчего ты меня, старого паука, спас. А выходит, я тебя не про то спрошу. Я тебя спрошу, умеешь ли ты держать живым того, кому лучше бы умереть. Оба мы нынче этим кормимся, лекарь. Я – тобой. Ты – им. Ступай.
Глеб выпрямился. И, отходя от постели, коротко, привычно скользнул взглядом по старику – по цвету губ, по частоте жилы на виске, по тому, как ходит под одеялом грудь, – снял, не думая, дюжину малых примет, как снимал всегда. Сердце шло. Дурно, с провалами, на честном слове и боярышнике – но шло. Он его завёл. И теперь по воле того же сердца ему предстояло спуститься в холодный подклет и завести другое, чужое, отбитое, – не ради жизни, а ради одного слова.
Он вышел из спальни. Гриша у дверей качнулся было следом, но Глеб бросил ему, не оборачиваясь:
– Кипяток неси в подклет. Пригодится наконец.
И пошёл к чёрной лестнице, что вела вниз, под дом, в холод и камень. А на середине этой лестницы, там, где сверху ещё сочился воск и ладан, а снизу уже потянуло погребом, кровью и мочой, – там второй его жилец, холодный, поднял голову.
Он не метнулся, как метался огневик от страха. Он поднялся медленно, внимательно, с тем ровным любопытством, с каким пёс поводит ухом на знакомый свист за версту. Во рту у Глеба выступила медь. Пульс, разогнанный лестницей, вдруг послушно замедлился под чужой холодной ладонью изнутри. И пришла не мысль даже – ощущение, спокойное и жуткое: там, внизу, в подклете, лежит свой. Северцевский. Той же руки, того же дома, того же ремесла, что и тот, чью смерть Глеб когда-то перенял и носит теперь под сердцем.
«Он меня узнаёт, – понял Глеб, останавливаясь на ступени, кладя ладонь на холодный камень стены. – Не человека внизу узнаёт – породу. Своих. Я ещё не видел того, кто там лежит, а этот во мне уже потянулся к нему, как тянутся на голос из родного двора. И мне с этим тянущимся идти вниз и держать того, своего, в мучении. При живом свидетеле, который, может статься, шрама во мне и опознает».
Он постоял ещё удар сердца – своего, замедленного не им. Потом снял ладонь с камня и пошёл вниз, в холод, навстречу чужой смерти, которую ему велено было отложить.
***
Подклет был низкий, сводчатый, с одним закопчённым фонарём на крюке. Пахло селитрой, сырым камнем и той сладковатой гнилью, что идёт от человека, у которого прорвано нутро. На соломе, у стены, лежал он – ночной гость, взятый живым. Молодой, лет двадцати пяти, крепкий когда-то, а сейчас серый, с ввалившимися глазами и запёкшейся коркой на губах. Живот вздут и туг. Глеб снял всё это одним взглядом от порога и поставил про себя срок: час. Много – полтора. Кровь заливала брюшину изнутри, и остановить её тут, в погребе, без ножа и без чистых рук было нельзя, а с ножом и чистыми руками – некому, потому что чинить его никто и не звал.
У стены, кутаясь в шубу, стоял Жильцов.
Вот этого Глеб не ждал. Аникей Петрович, который час назад отпустил его наверх, будто по своим делам, стоял тут, в холоде, и ждал – значит, знал наперёд, что канцлер пошлёт лекаря вниз. Значит, всё было решено меж стариком и управляющим ещё до того, как Глеба позвали. Его не спрашивали. Его двигали.
– Долго же тебя его сиятельство держал, – сказал Жильцов негромко. – Ну, гляди. Вот твой больной. Мне сказано – ты знаешь, что с ним делать.
– Мне сказано – продержать, пока не назовёт, – ответил Глеб, опускаясь на колено у соломы. – Кого назвать, ты и без меня знаешь.
– Знаю. Да мне мало знать. Мне надо, чтоб он сам сказал, при мне, вслух. Слово одно.
Глеб положил пальцы на шею лежащего, под челюсть. Жила билась быстро, мелко, срываясь, – так бьётся у того, кто уже наполовину ушёл и держится за край одними ногтями. Кожа была холодная, влажная. Зрачки, когда Глеб оттянул веко, плавали, не держа света.
«Не заговорит. Это я тебе, Аникей Петрович, как лекарь говорю: он уже не соберёт языка на слово. У него в голове меркнет, речь ушла первой. Ты можешь резать его до утра – он замычит, а имени не выложит. Мёртвому рту приказа не отдашь».
За этой честной лекарской мыслью пришла другая – та, за которую Глеб сам себя после ненавидел. Потому что была она дельная.
«А тело скажет. Речь ушла, а тело ещё тут. Пульс не соврёт. Зрачок не соврёт. Испуг у человека держится в теле дольше, чем в уме. Назови ему имена – все подряд, чужих вперемешку со своим, – и там, где ляжет своё, где то, кого он боится и кого выдать боится, тело дёрнется прежде головы. Толчок под пальцем. Дрожь зрачка. Я это прочту. Я всю жизнь читаю живое тело – прочту и это».
Он поднял глаза на Жильцова.
– Говорить он не будет, – сказал Глеб ровно. – Не доживёт до связной речи, а и доживёт – язык не послушает. Но ты называй. Называй мне имена, какие есть у тебя на подозрении, по одному, не спеша. А я буду держать руку у него на жиле и смотреть в глаза. Тело откликнется на того, кого он боится. Оно врать не умеет, оно не успевает. Я скажу тебе, на ком он вздрогнул.
Жильцов помолчал. В глазах его, цепких, всё замечающих, шевельнулось что-то новое – не то уважение, не то опаска.
– Складно, – проговорил он наконец. И в этом слове, любимом его слове, впервые не было насмешки. – Ох, лекарь. Умеешь ты из живого человека сделать бумагу, с которой читают. Ну, читай.