Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Как это – работы нет?

– А так, – сказал Тишка. – У нас работа какая? Возить, жечь, писать набело и ездить по розыскам. Возить нечего: обоз ушёл после Покрова и не вернулся, а второго не наряжают. Жечь нечего, потому что с августа не привезли ни одного. Розыски встали в сентябре, потому что старший наш переведён, а нового не прислали.

– Сколько на подворье осталось?

– Из сорока двух двадцать шесть, – сказал Тишка. – Девять ушли к семьям, четверо в город, трое переведены, и Фалалей у вас.

Он отпил.

– А ещё, барин, у нас четвёртый раздел читали вслух.

Глеб поставил свою кружку.

– Где?

– В трапезной, – сказал Тишка. – Не начальство, начальства нету. Читал наш ключарь, старик, он сорок лет при подворье, ему уж всё равно. Он взял четвертушку, залез на скамью и читал стоя, и читал до конца, а после сказал: у меня в этом списке двор моего шурина, и я про этот розыск сам возил бумагу в двенадцатом году.

– И что было?

– А ничего не было, – сказал Тишка. – Постояли и разошлись. – Он поднял глаза. – А после, барин, к ключарю в келью стали ходить по одному. Я сам два раза видал. Идут вечером, поодиночке, и сидят по часу.

Фалалей у двери шевельнулся.

– Он читал стоя? – сказал он.

– Стоя, – сказал Тишка. – На скамье.

Фалалей вышел за дверь и там долго не двигался, и Глеб слышал, что он не курит и не рубит, а просто стоит.

***

Письмо от Аграфены пришло в тот же день, и его читала Эльжбета, потому что Ольга была на выгоне.

Оно было длинное и писано в три приёма, с разными чернилами, и Аграфена в нём считала свечи, ругала цены и между этим выкладывала столицу.

Эльжбета читала вслух и по ходу выбирала, что нужно.

– Про хлеб пропускаю, – сказала она. – Про её колено пропускаю... Так. Слушайте, Калитин, это про свет.

Она провела пальцем.

– «А в свете, Оленька, нынче не про войну и не про сукно, а про камни. У Голицких погас домовый камень в сентябре, и они это скрывали три недели, и всё равно узнали, потому что у них лакеи ходят в трактир. У Раевских не всходит у младшего, и его увезли в деревню, и говорят – болен грудью, а он не болен. У Воронцовых погас в подмосковном и стоит чёрный».

– Дальше.

– «И оттого, дитятко, в свете нынче ищут не силы, а лекарей и травниц, и платят им втрое, а те ничего не могут, потому что и травы не берут, о чём ты мне писала».

Эльжбета опустила лист.

– Гудит, – сказала она.

– Дочитайте.

– Тут ещё про людей, – сказала Эльжбета и повела пальцем ниже. – «Из тех, про кого ты спрашивала: Аскольд, что был первым учеником, вышел в отставку по домашним обстоятельствам и живёт в деревне у тётки, потому что у него в мае погасло, и в Академии его держать перестали. Ферзень уехал за границу с бумагой о лечении. Кадыка, того самого, убили в июле в Нижнем городе за долг, и убил его не кто-нибудь, а свой же, и в приказе записали пьяную драку».

Она перевернула лист.

– Больше про них ничего, – сказала она. – И, я полагаю, больше и не будет.

Глеб посидел.

– Аскольд, – сказал он.

– Он вам был кто? – спросила Эльжбета.

– Он меня в Академии бил при людях и добился, чтоб меня отчислили, – сказал Глеб. – Четыре года я про него думал.

– И что вы нынче чувствуете?

Глеб подумал.

– Что у него в мае погасло, – сказал он. – И что он живёт у тётки в деревне, и что ему двадцать лет, и что он теперь тоже недоросток. И, Эльжбета Яновна, я вам скажу правду, потому что тут все привыкли: мне это не приятно и не неприятно. У меня против него ничего не осталось. Мне его даже не жаль.

– Оттого, что вы пустой? – сказала Эльжбета.

– Оттого, что он мелкий, – сказал Глеб. – Он мне четыре года был велик, потому что я был мал. А нынче у меня в списке восемьсот человек на выгоне и девятнадцать в отдельной тетради, и он в этом списке не помещается.

***

Степан вернулся двадцать второго, к ночи, один, верхом на чужой лошади, и лошадь была наёмная и загнанная.

Он вошёл в горницу, не сняв мокрого, и положил на стол сложенный лист.

– Свезли, барин, – сказал он.

Глеб развернул.

Это была расписка казённой экспедиции губернского правления в получении тюка с бумагами, доставленного при осеннем обозе от северного подворья, весом три пуда с малым, за нумером, с числом и с приложением казённой печати.

Внизу стояла подпись.

Глеб поглядел на подпись и позвал:

– Ольга Никитична!

Ольга пришла с выгона, в подоткнутом подоле, с мокрыми до локтя руками.

– Читай подпись, – сказал Глеб.

Ольга поглядела.

Она держала лист двумя руками и стояла, глядя на него, и Глеб видел, как у неё под глазом дёрнулась мышца.

– Лысков, – сказала она.

– Он.

– Своей рукой, – сказала Ольга. – Вахрамей Осипович Лысков, столоначальник казённой экспедиции. Он принял и подписался, что принял.

Она положила лист на стол.

– Он его вскрыл?

– Вскрыл, барыня, – сказал Степан. – При мне. Я стоял в сенях и глядел через дверь, потому что мне было велено глядеть до конца.

– Рассказывай, – сказал Глеб.

Степан вытер лицо рукавом.

– Обоз пришёл на пятнадцатый день, – сказал он. – Тюк сняли с третьей подводы, и понёс его Пахом сам, потому что я в правление войти не мог, я на ведомости. Он сдал под расписку, как вы велели: не в орденскую контору, а в казённую экспедицию. Писец принял, положил на стол, стал вписывать в книгу и спросил, от кого. Пахом сказал: от северного подворья, при осеннем обозе, по описи. Тот вписал.

Он перевёл дух.

– А после вышел из-за перегородки старик, – сказал Степан. – Невысокий, лысый, в очках на шнурке, и в жилетке, и на жилетке у него было птичье перо, вот такое, маленькое. И он сказал: что за тюк. И писец сказал: с обоза, три пуда. И старик велел вскрыть при себе, потому что бумаги без сопроводительного он не принимает.

– Вскрыли?

– Вскрыли, – сказал Степан. – Он взял верхний лист и стал читать стоя, у стола. И читал долго. Он первый лист читал столько, сколько я бы прочёл десять.

– Какой был верхний?

Степан поглядел на него.

– Ведомость, барин, – сказал он. – Ваш Артём положил её верхней. Та, где в одну строку вклад за упокой и восемь рублей человеку Мокееву.

В горнице стало тихо.

– Дальше, – сказал Глеб.

– А дальше он положил её обратно, – сказал Степан. – Ровно положил, на место, и подровнял. И сказал писцу: пиши расписку. И писец написал, и он подписал сам, своей рукой, при мне и при Пахоме. И велел тюк унести в третью комнату и запереть, и ключ взял себе.

– А после?

– А после он спросил Пахома: кто возчик по третьей подводе, – сказал Степан. – И Пахом сказал: Савельев Пахом, ярославский. И старик сказал: хорошо. И ушёл за перегородку.

Степан помолчал.

– И вот что я вам скажу, барин, – проговорил он. – Я на него глядел через дверь три минуты. Я четырнадцать лет получаю от них деньги и научился глядеть на таких людей. Он не испугался.

– А что он сделал?

– Он подровнял бумаги, – сказал Степан. – Он их подровнял, барин, чтоб лежали ровно.

Ольга села на скамью.

– Он не позвал орденских, – сказала она. – Он не сжёг, не потерял, не отдал. Он принял под расписку, вписал в книгу за нумером и запер, и ключ взял себе.

– Отчего? – сказал Степан.

– Оттого, что он двадцать два года заверяет, – сказала Ольга. – Он не решает. Он никогда ничего не решал. Он взял бумагу, оформил её по правилу и положил в запертую комнату, и теперь ждёт, чтоб кто-нибудь пришёл и велел.

Она подняла глаза на Глеба.

– А велеть, Глеб Андреевич, некому, – сказала она. – Старшего по северу перевели, нового не прислали. Радима нет, розыски встали, обоза второго не наряжают. Он сидит на трёх пудах, за которые он расписался своим именем, и у него нету начальника.

Глеб взял расписку и подержал её на свету.

– Стало быть, у нас есть три недели, – сказал он.

1642
{"b":"982732","o":1}