– Как это – работы нет?
– А так, – сказал Тишка. – У нас работа какая? Возить, жечь, писать набело и ездить по розыскам. Возить нечего: обоз ушёл после Покрова и не вернулся, а второго не наряжают. Жечь нечего, потому что с августа не привезли ни одного. Розыски встали в сентябре, потому что старший наш переведён, а нового не прислали.
– Сколько на подворье осталось?
– Из сорока двух двадцать шесть, – сказал Тишка. – Девять ушли к семьям, четверо в город, трое переведены, и Фалалей у вас.
Он отпил.
– А ещё, барин, у нас четвёртый раздел читали вслух.
Глеб поставил свою кружку.
– Где?
– В трапезной, – сказал Тишка. – Не начальство, начальства нету. Читал наш ключарь, старик, он сорок лет при подворье, ему уж всё равно. Он взял четвертушку, залез на скамью и читал стоя, и читал до конца, а после сказал: у меня в этом списке двор моего шурина, и я про этот розыск сам возил бумагу в двенадцатом году.
– И что было?
– А ничего не было, – сказал Тишка. – Постояли и разошлись. – Он поднял глаза. – А после, барин, к ключарю в келью стали ходить по одному. Я сам два раза видал. Идут вечером, поодиночке, и сидят по часу.
Фалалей у двери шевельнулся.
– Он читал стоя? – сказал он.
– Стоя, – сказал Тишка. – На скамье.
Фалалей вышел за дверь и там долго не двигался, и Глеб слышал, что он не курит и не рубит, а просто стоит.
***
Письмо от Аграфены пришло в тот же день, и его читала Эльжбета, потому что Ольга была на выгоне.
Оно было длинное и писано в три приёма, с разными чернилами, и Аграфена в нём считала свечи, ругала цены и между этим выкладывала столицу.
Эльжбета читала вслух и по ходу выбирала, что нужно.
– Про хлеб пропускаю, – сказала она. – Про её колено пропускаю... Так. Слушайте, Калитин, это про свет.
Она провела пальцем.
– «А в свете, Оленька, нынче не про войну и не про сукно, а про камни. У Голицких погас домовый камень в сентябре, и они это скрывали три недели, и всё равно узнали, потому что у них лакеи ходят в трактир. У Раевских не всходит у младшего, и его увезли в деревню, и говорят – болен грудью, а он не болен. У Воронцовых погас в подмосковном и стоит чёрный».
– Дальше.
– «И оттого, дитятко, в свете нынче ищут не силы, а лекарей и травниц, и платят им втрое, а те ничего не могут, потому что и травы не берут, о чём ты мне писала».
Эльжбета опустила лист.
– Гудит, – сказала она.
– Дочитайте.
– Тут ещё про людей, – сказала Эльжбета и повела пальцем ниже. – «Из тех, про кого ты спрашивала: Аскольд, что был первым учеником, вышел в отставку по домашним обстоятельствам и живёт в деревне у тётки, потому что у него в мае погасло, и в Академии его держать перестали. Ферзень уехал за границу с бумагой о лечении. Кадыка, того самого, убили в июле в Нижнем городе за долг, и убил его не кто-нибудь, а свой же, и в приказе записали пьяную драку».
Она перевернула лист.
– Больше про них ничего, – сказала она. – И, я полагаю, больше и не будет.
Глеб посидел.
– Аскольд, – сказал он.
– Он вам был кто? – спросила Эльжбета.
– Он меня в Академии бил при людях и добился, чтоб меня отчислили, – сказал Глеб. – Четыре года я про него думал.
– И что вы нынче чувствуете?
Глеб подумал.
– Что у него в мае погасло, – сказал он. – И что он живёт у тётки в деревне, и что ему двадцать лет, и что он теперь тоже недоросток. И, Эльжбета Яновна, я вам скажу правду, потому что тут все привыкли: мне это не приятно и не неприятно. У меня против него ничего не осталось. Мне его даже не жаль.
– Оттого, что вы пустой? – сказала Эльжбета.
– Оттого, что он мелкий, – сказал Глеб. – Он мне четыре года был велик, потому что я был мал. А нынче у меня в списке восемьсот человек на выгоне и девятнадцать в отдельной тетради, и он в этом списке не помещается.
***
Степан вернулся двадцать второго, к ночи, один, верхом на чужой лошади, и лошадь была наёмная и загнанная.
Он вошёл в горницу, не сняв мокрого, и положил на стол сложенный лист.
– Свезли, барин, – сказал он.
Глеб развернул.
Это была расписка казённой экспедиции губернского правления в получении тюка с бумагами, доставленного при осеннем обозе от северного подворья, весом три пуда с малым, за нумером, с числом и с приложением казённой печати.
Внизу стояла подпись.
Глеб поглядел на подпись и позвал:
– Ольга Никитична!
Ольга пришла с выгона, в подоткнутом подоле, с мокрыми до локтя руками.
– Читай подпись, – сказал Глеб.
Ольга поглядела.
Она держала лист двумя руками и стояла, глядя на него, и Глеб видел, как у неё под глазом дёрнулась мышца.
– Лысков, – сказала она.
– Он.
– Своей рукой, – сказала Ольга. – Вахрамей Осипович Лысков, столоначальник казённой экспедиции. Он принял и подписался, что принял.
Она положила лист на стол.
– Он его вскрыл?
– Вскрыл, барыня, – сказал Степан. – При мне. Я стоял в сенях и глядел через дверь, потому что мне было велено глядеть до конца.
– Рассказывай, – сказал Глеб.
Степан вытер лицо рукавом.
– Обоз пришёл на пятнадцатый день, – сказал он. – Тюк сняли с третьей подводы, и понёс его Пахом сам, потому что я в правление войти не мог, я на ведомости. Он сдал под расписку, как вы велели: не в орденскую контору, а в казённую экспедицию. Писец принял, положил на стол, стал вписывать в книгу и спросил, от кого. Пахом сказал: от северного подворья, при осеннем обозе, по описи. Тот вписал.
Он перевёл дух.
– А после вышел из-за перегородки старик, – сказал Степан. – Невысокий, лысый, в очках на шнурке, и в жилетке, и на жилетке у него было птичье перо, вот такое, маленькое. И он сказал: что за тюк. И писец сказал: с обоза, три пуда. И старик велел вскрыть при себе, потому что бумаги без сопроводительного он не принимает.
– Вскрыли?
– Вскрыли, – сказал Степан. – Он взял верхний лист и стал читать стоя, у стола. И читал долго. Он первый лист читал столько, сколько я бы прочёл десять.
– Какой был верхний?
Степан поглядел на него.
– Ведомость, барин, – сказал он. – Ваш Артём положил её верхней. Та, где в одну строку вклад за упокой и восемь рублей человеку Мокееву.
В горнице стало тихо.
– Дальше, – сказал Глеб.
– А дальше он положил её обратно, – сказал Степан. – Ровно положил, на место, и подровнял. И сказал писцу: пиши расписку. И писец написал, и он подписал сам, своей рукой, при мне и при Пахоме. И велел тюк унести в третью комнату и запереть, и ключ взял себе.
– А после?
– А после он спросил Пахома: кто возчик по третьей подводе, – сказал Степан. – И Пахом сказал: Савельев Пахом, ярославский. И старик сказал: хорошо. И ушёл за перегородку.
Степан помолчал.
– И вот что я вам скажу, барин, – проговорил он. – Я на него глядел через дверь три минуты. Я четырнадцать лет получаю от них деньги и научился глядеть на таких людей. Он не испугался.
– А что он сделал?
– Он подровнял бумаги, – сказал Степан. – Он их подровнял, барин, чтоб лежали ровно.
Ольга села на скамью.
– Он не позвал орденских, – сказала она. – Он не сжёг, не потерял, не отдал. Он принял под расписку, вписал в книгу за нумером и запер, и ключ взял себе.
– Отчего? – сказал Степан.
– Оттого, что он двадцать два года заверяет, – сказала Ольга. – Он не решает. Он никогда ничего не решал. Он взял бумагу, оформил её по правилу и положил в запертую комнату, и теперь ждёт, чтоб кто-нибудь пришёл и велел.
Она подняла глаза на Глеба.
– А велеть, Глеб Андреевич, некому, – сказала она. – Старшего по северу перевели, нового не прислали. Радима нет, розыски встали, обоза второго не наряжают. Он сидит на трёх пудах, за которые он расписался своим именем, и у него нету начальника.
Глеб взял расписку и подержал её на свету.
– Стало быть, у нас есть три недели, – сказал он.