Ольга медленно положила перо.
– Три человека из столицы, – сказала она. – Казённых. С предписанием.
– С предписанием, – сказал Свиридов.
– Которых нельзя взять по дороге, – сказала Ольга, – потому что они едут по казённой надобности и их ждут обратно с бумагой.
– Которых можно взять, сударыня, – сказал Свиридов. – Их можно взять и утопить, и после написать, что понесли лошади. Но это будет уже третья такая история за год, и в управе про это станут говорить в коридоре, а в коридоре, поверьте старику, ломается больше, чем в присутствии.
Аглая встала от печи.
– А ты понимаешь, чего ты у него просишь? – сказала она.
– Понимаю, матушка.
– Ты у него просишь, чтоб он сам, своей волей, дал написать на казённой бумаге, сколько в нём осталось, – сказала Аглая. – С мерою, с числом, по восемнадцати пунктам. И эта бумага пойдёт в столицу, а в столице её прочтут не только твои.
Свиридов не отвёл глаз.
– Понимаю, – сказал он. – Прочтут и те. И узнают то, чего они, я полагаю, покуда не знают точно, – а именно, насколько его хватит.
Он повернулся к Глебу.
– Оттого я и не уговариваю, – сказал он. – Я вам, молодой человек, назвал свою цену: пенсион и двое детей. Теперь вы назовите свою и решайте сами.
Глеб сидел, глядя на свои руки, лежащие на столе.
– Аглая, – сказал он. – Скажи вслух, что я сейчас делаю.
Аглая поглядела на него.
– Считаешь, – сказала она.
– Считаю, – сказал Глеб. – И считаю вот что: они и без бумаги знают, сколько во мне осталось. Они в июле привезли мне землю затем, чтоб я спал, и им по весне сказали, что я замёрзну, и они меня чинят, потому что им нужно, чтоб я дожил. Стало быть, они мерят меня давно и вернее, чем меня измерит казённый медик по восемнадцати пунктам.
– Это разумно, – сказала Аглая. – И это, боярчик, говорит он.
– Он молчит с семнадцатого, – сказал Глеб.
– Он молчит, – сказала Аглая. – А говорит всё равно он. Ты слышишь себя? Ты сидишь и объясняешь, отчего тебе не жалко себя отдать в бумагу.
Глеб помолчал.
– Слышу, – сказал он.
Он поднял голову.
– Александр Матвеич, я согласен, – сказал он. – И я вам скажу, отчего согласен, чтоб вы после не думали, что я герой. Не оттого, что мне не жаль. Мне не жаль, и это у меня болезнь, и мне про это только что сказали при вас. – Он положил ладонь на стол. – А оттого, что за это заплатят трое казённых медиков, которых пришлют меня мерить, и вот их мне жаль наперёд, и я хочу, чтоб они доехали. Стало быть, я к их приезду сделаю всё, чтоб про нас уже гудело.
Свиридов поглядел на него долго.
– Молодой человек, – сказал он. – А знаете, отчего я вам в марте сказал, что мы свидимся?
– Отчего?
– Оттого, что я тогда написал бумагу, которая у вас отняла землю, – сказал Свиридов. – Я написал правду, и правда пошла им в руки, и я это понял в тот же вечер, а поправить не мог. Я тридцать один год пишу правду, и первый раз в жизни моя правда работала на скотов. – Он взял свою салфетку и снова положил. – Я, признаться, ехал сюда с мыслью, что вас уже нет. И мне было бы легче.
– Отчего легче?
– Оттого, что тогда я перед вами не в долгу, – сказал Свиридов. – А вы, батюшка, живы. Стало быть, извольте раздеваться, я начну с зубов.
***
Свидетельствовал он всё утро, четыре часа, и делал это по-казённому: сам мерил, сам писал, сам читал вслух записанное и требовал подтверждения.
При этом были Аглая и Ольга, потому что при освидетельствовании положены двое сторонних, и Ольга подписывалась как «свидетельница Зорина Ольга Никитична».
Записанное вышло на девять страниц.
Свиридов прочёл его вслух в конце и на предпоследнем пункте остановился.
– Тут я вписал от себя, – сказал он. – Не по форме, а особою строкою, и я вам её прочту, потому что вы имеете право знать, что подписываете.
– Читайте.
– «Свидетельствуемый находится в состоянии, при котором изнашивание тела идёт непрерывно и, по признакам, скорее, чем прежде, – прочёл Свиридов. – Причина изнашивания медицинскими средствами не устанавливается. По моему мнению, при сохранении наблюдаемой скорости срок жизни свидетельствуемого исчисляется месяцами, а не годами».
Он опустил лист.
– Вы хотите, чтоб я это вычеркнул? – сказал он.
Глеб сидел, застёгивая рубаху.
– Не вычёркивайте, – сказал он.
– Молодой человек.
– Не вычёркивайте, – сказал Глеб. – Оттого, что это правда, и оттого, что мне это надо не для вас и не для них.
– А для кого?
Глеб поглядел на Ольгу и на Аглаю.
– Для этих, – сказал он. – Они меня семь месяцев спрашивают, сколько у меня осталось, и я всякий раз отвечаю, что не знаю. Нынче тут лежит бумага, где это написано казённой рукой и с числом, и они её прочтут, и мне больше не надо будет врать.
Аглая отвернулась к окну.
Ольга подписала второй раз, под особою строкою, и, подписывая, не подняла головы.
***
Свод Артём собирал четыре дня.
Собрал он его в семь разделов, и сделал это по-никодимовски: сперва то, что можно проверить, а после то, чему это служит.
Первый – синодик и вклад: гербовая отписка обители, июль и сентябрь, отношение об исключении рода, копия решения уезда, копия определения правления с особою строкою.
Второй – сорок один род: имена, годы, даты вкладов, даты пресечения, из них девять сверены справщиком по столбцам своею рукой.
Третий – ведомость Лыскова с двумя расходами в одной строке и показание Степана Фомина, писанное со слов и подписанное им самим крестом, потому что грамоте он не знал.
Четвёртый – розыски о ложном донесении: сто девять по памяти справщика, из них двадцать шесть дворов уже расписаны с именами хозяев, и при них расписка приказного из Никольского и казённая рубаха с клеймом устьинского подворья, описанная как вещественное.
Пятый – одиннадцать костров, где печать была, а костей не было, с приписками Никодима, и при них показания Фалалея, десятника, который стоял при трёх, и Аглаи, которая стояла при одном.
Шестой – четыре дома в столице: адреса, годы пресечения родов, назначенные сторожа и содержание, платимое по сей день, с указанием, кто именно ходит в тот дом и с какого году.
Седьмой – Увядание: колодцы, травы, недород, падёж, прорывы, мёртвый, вставший в жилом дому, и девять страниц освидетельствования, подписанные медицинским чином Свиридовым и двумя свидетельницами.
Всего вышло двести четырнадцать листов.
Переписывали в шесть рук: Артём, Гурьян, Устинья, Ольга, Эльжбета и сам Глеб по вечерам.
Списков сделали три полных и один неполный, четвёртый оставили дома.
– Три стороны, – сказал Глеб, когда листы легли на стол в четыре стопы. – Первая – орден. Пойдёт по подворьям, как ходили списки: коробейником, бабами, богомольцами Мисаила, и на каждом свод не целиком, а с четвёртым разделом наперёд, потому что орденским нужнее всего то, что про их же розыски и про их же костры.
– Вторая? – сказала Ольга.
– Вторая – казённая, – сказал Глеб. – Свиридов везёт своё донесение в управу сам и своим порядком, и наших бумаг не берёт ни одной, потому что не имеет права. При нём поедет только то, что медицинское.
– А третья?
Глеб поглядел на Степана, который стоял в дверях горницы, потому что его позвали и он не решился войти.
– А третья пойдёт под орденской подорожной, – сказал Глеб.
***
– Обоз с северного подворья идёт в губернию трижды в год, – сказал Глеб. – Осенний идёт после Покрова, потому что ждут, чтоб встали дороги. Наряжают его у откупщика Селивана Фомича Мостового, и в обозе восемь подвод, из них две с орденской бумагой, а шесть с товаром самого Селивана, и по орденской подорожной весь обоз на заставах не глядят. Так?
– Так, барин, – сказал Степан. – Я с ихними возчиками шесть лет ел.
– Ты их знаешь по именам?
– Половину, – сказал Степан. – Старшого знаю. Пахом Савельев, ярославский, он у Селивана на осеннем обозе четвёртый год.