Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он взял стакан и не выпил.

– И хлеб не идёт, – сказал он. – Третий год не идёт, и всякий год объясняют погодой, а погода всякий год другая. И вода из старых колодцев ушла на две сажени, а новые колодцы бьют пустые. И бабы жалуются, что не берут травы: тот самый отвар, которым лечила бабка, нынче не берёт, а трава та же самая, и я её смотрел, и она та же самая.

Аглая у печи медленно повернула голову.

– Ты про травы кому-нибудь писал? – спросила она.

Свиридов поглядел на неё, на её обожжённую половину, на мёртвое веко, и не отвёл глаз, потому что был медик.

– Писал, – сказал он. – Дважды. Мне ответили, что это суеверие и что бабкин отвар не есть предмет медицинского донесения.

– А в третий раз не писал?

– В третий раз, матушка, я не писал, – сказал Свиридов, – потому что я служу тридцать один год и имею шестерых детей, из них двое ещё при мне.

Он выпил.

– И вот я сижу тут, у мальчика с лицом старика, – сказал он, – и мне надо к первому декабря подать донесение, в котором будет написано, отчего в восьми уездах падает скот, не идёт хлеб, уходит вода и не берут травы. И я не знаю, что мне туда написать.

Глеб положил руки на стол.

– Знаете, – сказал он.

Свиридов замер со стаканом.

– Осторожно, молодой человек, – сказал он.

– Знаете, – сказал Глеб. – Вы это знаете с восьмого уезда. Вы это, поди, и во сне знаете, и оттого не спите. Вам не хватает не разгадки, Пётр Матвеич.

– Александр Матвеич.

– Простите. Александр Матвеич, – сказал Глеб. – Вам не хватает не разгадки. Вам не хватает того, чтоб хоть один человек в свете сказал это вслух прежде вас.

В горнице стало слышно, как на дворе Степан заводит лошадь в холодную воду.

Свиридов поставил стакан.

– Скажите, – проговорил он.

– Сила уходит из мира, – сказал Глеб. – Не убывает у людей и не портится у Домов. Уходит из земли. Оттого не всходят Зёрна, оттого гаснут печать-камни по деревням, оттого не берут травы, которые брали сто лет, оттого уходит вода и падает без болезни скот. Это называется Увядание, и это не суеверие. И оно не идёт само: его растратили и раздробили по капле, и продолжают.

Свиридов молчал.

– И оно нынче ускорилось, – сказал Глеб. – Позапрошлым годом на пустошах стали чаще встают мёртвые, а третьего дня встал у меня в подполе, в жилом дому, в двадцати шагах от того места, где вы будете спать.

– Вы это видели?

– Я это сделал, – сказал Глеб. – Своей рукой, шилом, между черепом и первым позвонком. Спросите любого на дворе, все скажут одно.

Свиридов очень медленно отодвинулся от стола.

Он посидел, глядя в скатерть, а после сделал то, чего Глеб не ждал: он снял с шеи салфетку, сложил её вчетверо, положил рядом с прибором и сказал совершенно спокойно, деловым голосом чиновника:

– Мне нужно всё, что у вас есть. По порядку, с числами и с именами. И, ежели можно, до утра, потому что после третьего часа я плохо соображаю, а мне надо соображать хорошо.

***

Читали до второго часа.

Артём подавал по порядку и объяснял, где что, и Свиридов слушал его, как слушают младшего чиновника – не перебивая и переспрашивая по числам.

Он прочёл отписку Мисаила и хмыкнул.

Он прочёл ведомость, где в одну строку стояли вклад за упокой и восемь рублей человеку Мокееву, и перечёл её трижды, и после снял очки и посидел, потирая переносицу.

Он прочёл одиннадцать записей про пепел, где печать была, а костей не было, и на это он не сказал ничего вовсе, и Глеб отметил, что дыхание у него стало ровнее, а не короче, и что это плохой признак: человек ушёл внутрь.

В два часа Свиридов сложил бумаги в порядок, положил на них ладонь и сказал:

– Молодой человек. Я вам скажу, что я могу и чего я не могу, и вы мне не возражайте, покуда я не кончу.

– Слушаю.

– Я не могу написать в донесение, что из земли уходит Сила, – сказал Свиридов. – Не оттого, что не верю. Оттого, что такого предмета нет в природе моего ведомства. Медицинская управа рассматривает болезни людей и, по особому предписанию, скота. Сила, Зёрна, печать-камни, Двери, гладкие люди без пара изо рта – это не по нашей части, и, ежели я это напишу, донесение вернут с надписью «не по существу», а меня отправят на покой с медицинским освидетельствованием, и освидетельствуют меня мои же товарищи, и найдут у меня старческое.

– Знаю, – сказал Глеб.

– Дальше, – сказал Свиридов. – Я не могу подать ваши бумаги. Они не мои и они не медицинские: синодик, ведомости, орденские сопроводительные. Я чин от медицины, у меня нет права ни принять их, ни переслать. Приложу – и опять «не по существу».

Он поднял палец.

– И третье, – сказал он. – Я боюсь. Я вам это говорю прямо и в глаза, чтоб вы после не искали во мне благородства и не разочаровались. Мне пятьдесят девять лет, я тридцать один год на службе, у меня шестеро детей, двое ещё при мне, младшему одиннадцать, и у меня, кроме пенсиона, нету ничего. Ежели меня уволят до срока, я его не получу.

Ольга у стола сказала:

– Александр Матвеич, а чего же вы тогда до второго часа читали?

Свиридов поглядел на неё.

– Оттого, сударыня, что я тридцать один год пишу правду и оттого сижу тридцать один год в одном чине, – сказал он. – Я трус, но я не лжец. Это, поверьте, разные вещи и они прекрасно живут в одном человеке.

Он положил обе руки на стол.

– А теперь, – сказал он, – слушайте, что я могу.

***

– Я могу написать то, что видел своими глазами, – сказал Свиридов. – И вот это они не вернут, потому что это ровно то, что у меня в предписании.

Он стал перечислять и загибал пальцы.

– Первое. Осмотрено восемь уездов. Признаков повальной болезни среди людей не обнаружено ни одного. Второе. Вскрыто двадцать восемь голов павшего скота, мною лично; ни воспаления, ни паразитов, ни признаков отравы, ни повреждений; причина падежа не установлена. Третье. Недород третий год подряд при разной погоде. Четвёртое. Вода в старых колодцах ушла в среднем на две сажени, новые колодцы дают пустой ствол. Пятое, и это я вставлю, хоть мне за это и попадёт: собранные мною травы соответствуют описанию по всем признакам, а действия не оказывают, и в двух уездах я проверил это сам, на себе, с ромашкой и с корой.

– На себе? – сказала Аглая.

– На себе, матушка, – сказал Свиридов. – Ромашкой я тридцать лет полощу горло. Нынче не берёт.

Он загнул шестой палец и остановился.

– И сюда, – сказал он, – мне нужно шестое. Одно. Такое, чтоб оно было медицинское, моё, освидетельствованное мною лично, и чтоб оно ни в какие ворота не лезло.

Он поднял глаза на Глеба.

– И оно у вас есть, – сказал он. – Оно передо мной сидит.

В горнице стало тихо.

– Скажите прямо, – проговорил Глеб.

– Прямо, – сказал Свиридов. – Мне нужно освидетельствовать вас. Не поговорить, а освидетельствовать по форме: раздеть, обмерить, осмотреть, записать по всем восемнадцати пунктам, как пишут при поступлении в службу и при увольнении. И написать в донесение шестым пунктом: осмотрен дворянин такого-то уезда, двадцати лет от рождения, при полном отсутствии болезненных причин имеющий тело человека шестидесяти пяти лет; кости, кожа, сосуды, зубы, зрение, седина – всё по возрасту старика; нога ниже правого колена лишена чувствительности и движения без гангрены и без раны, чего в медицинской науке не бывает.

– Не бывает, – сказал Глеб.

– Не бывает, – сказал Свиридов. – И вот на этом, молодой человек, всё их ведомство и сядет. Про Силу они мне ответят «суеверие». Про землю – «недород». Про скот – «неустановленная причина». А про тело человека они ответить не могут, потому что тело – это мы. Это ровно наша часть, и, ежели я освидетельствовал и подписал, они обязаны либо назначить проверку, либо признать, либо объявить меня сумасшедшим. И вот проверку они назначат, потому что проверка дешевле.

Он помолчал.

– А проверять они пришлют не одного, – сказал он. – По правилу при спорном свидетельстве шлют трёх. И вот тогда, батюшка, в этот двор приедут три казённых медика, которых никто не покупал, и станут вас мерить.

1638
{"b":"982732","o":1}