Но их было много. И они были не трусы из дубильни – это были лучшие княжьи ножи, посланные на верное дело, и, опомнившись от первого огня, они рассыпались, заходя со всех сторон, и Глеб, как ни жёг, не мог быть всюду. Сабля рассекла ему бок. Другая достала бедро. А под рёбрами, с каждой смертью, что он сеял, огневик рос, наливался, пьянел – ему этой ночью был пир, какого не выпадало ещё, и он жрал, и креп, и тянул руль на себя всё наглее, и Глебу уже не хватало дыхания и держать его, и драться. Узнавать жильца на бегу, в крови, в ярости, было всё равно что вязать узлы тонущими руками.
А потом из темноты, переждав первый огонь, вышел шрам.
Глеб понял, отчего этот человек был у Северцева правой рукой. Шрам не полез на огонь сдуру, как его люди. Он дождался, оглядел, выбрал миг – и шагнул, и в руке его был длинный прямой клинок, а вокруг клинка, по самой стали, заиграл тусклый, недобрый свет. Печать. У шрама была Печать, и Печать сильная: сталь под его рукой ожила, удлинилась тенью, пошла быстрее, чем ходит человеческая рука, и первый же его удар Глеб не отбил – не успел, – только отшатнулся, и клинок распорол ему предплечье до кости. Боль швырнула в глаза белым.
«Скала. Он ранга Скала, не меньше, и стихия его – сталь, и он ею владеет, как я скальпелем. А я Камень. Он выше меня на целый ранг. Огнём его не возьмёшь – он быстрее огня. Я проигрываю. Я сейчас умру в этом проулке, и Демьян, и канцлер за спиной, и всё».
Демьян и впрямь уже падал – Глеб краем глаза увидел, как десятник, положив одного, получил клинок в плечо и осел к колесу кареты, и как от кареты, от дверцы, потянулись к обмякшему внутри канцлеру чужие руки – добить волка, как и задумано. Всё рушилось разом, со всех сторон, и времени не было ни на что.
А Демьян, осевший было к колесу с клинком в плече, поднял глаза и увидел над собой того, кто вёл свору, – серое лицо, белый шрам через бровь, эту руку, что осенью в тёмном проулке вспорола ему нутро и бросила подыхать. И старый солдат, у которого к этой руке был свой, давний, неоплаченный счёт, поднялся. поднялся, на одной злости, зажимая плечо, и, пока шрам заносил клинок над Глебом, всадил свой короткий нож сзади, под колено, в подколенную жилу. Шрам качнулся, нога подломилась – на полмига, на один вздох, не больше. Но этого-то полмига Глебу и не хватало весь вечер, и Демьян, валясь обратно к колесу, ему его подарил.
И тогда Глеб оставил бойцовскую логику и вернулся к лекарской – в последний, отчаянный раз.
«Он быстрее меня сталью. Но сталь держит рука, а рука – это сухожилия, жилы, нервы, и они у него такие же, как у всех, я их знаю наизусть. Он бьёт быстро – но из одной стойки, с одной ноги, и под эту ногу подходит большой сосуд, и в эту подмышку, когда он заносит, открывается сплетение, от которого рука виснет мёртвой. Он мастер стали. А я мастер тела. Поглядим, чей мастер старше».
Он перестал отбивать огнём. Он подпустил шрама ближе, чем велит всякий разум, – так близко, что чужой клинок свистнул у самого горла, – и в тот миг, когда шрам, уверенный в победе, занёс руку для последнего, открыв на долю мгновения эту подмышку, Глеб шагнул внутрь, под удар, и коротким, точным, всей оставшейся силой, тычком скальпеля вошёл туда, где под кожей сходятся нервы плеча. Рука шрама с занесённым клинком вдруг повисла мёртвой плетью, не дослав удара. А второй рукой, левой, Глеб вцепился шраму в горло – как хватал огонь когда-то, как хватал Печать у щёголя, – и выпустил в него весь огонь, что в нём был, в упор, в тело.
Шрам закричал. И в этом крике, на самом дне, Глеб почуял знакомое – то, что чуял раз в жизни, в первый свой год, когда ловил чужое пламя голой рукой: как чужая Печать, сорванная болью и смертью с прежнего хозяина, повисла в воздухе между ними, ничья, оглушённая, – и как его собственная Глотающая, голодная, разверстая, потянулась к ней и стала тянуть в себя.
«Нельзя. Скала. Она выше меня рангом, она не влезет, она меня сожжёт, разорвёт, лимит, предел – Аглая говорила, сильную не унесёшь, сгоришь...»
Но выбора не было. Отпустить её значило отдать – и тут же умереть от того, что висело над ним с занесённой сталью у других рук. И Глеб, зная, что это может его убить, потянул чужую Печать в себя – всю, целиком, Скалу в сосуд Камня.
И мир взорвался.
Боль была не та, что от первой Печати, – та была шоком, эта была разрывом. Чужая Сила, слишком большая для него, хлынула внутрь и стала рвать его изнутри, распирать, жечь, и Зерно в груди, его маленькое каменное Зерно, затрещало под этим напором, как трещит плотина под полой водой, – и Глеб понял ясно, в одно ослепительное мгновение, что сейчас либо Зерно лопнет и его не станет, либо…
Либо оно выдержит, переродившись.
И оно переродилось. Под чудовищным напором чужой Силы, под потрясением этой ночи – боя, крови, смерти своих и чужих, отчаяния, последней ставки, – каменное Зерно выдержало: сжалось до предела, до боли, а потом, со звоном, прошедшим по нутру мимо слуха, раскрылось, переросло само себя, отвердело по-новому. Камень стал Скалой. И в тот же миг новое русло Скалы вместило то, что рвало Камень изнутри. Чужая Печать вошла. Боль схлынула. И Глеб, стоя в тёмном проулке над опустошённым, оседающим шрамом, ощутил, как сквозь него прошла волна новой, незнакомой, страшной силы – тяжёлой и твёрдой, какой в нём ещё не было.
Скала.
Огонь, рванувшийся из его ладоней в этот миг помимо воли, был уже не тот жадный язык, что прежде, – он встал стеной, гулом, и тех из своры, кто был близко, смело и обуглило разом, а остальные, уцелевшие, кинулись бежать в темноту от того, что перестало быть лекарем с ножом и стало чем-то, чему в проулке не было имени.
А потом пришла цена.
Их стало двое. Под рёбрами у Глеба теперь было двое, и второй, новый, только что взятый, был не чета огневику. Огневик был трус, паникёр, его Глеб знал насквозь. А этот, голос шрама, голос холодного умелого убийцы, что всю жизнь резал тихо, – этот не паниковал. Он устроился внутри по-хозяйски и оглядел новое жилище без страха, с деловым вниманием прежнего хозяина, проверявшего нутро кареты. От этого Глебу стало страшнее, чем от всей ярости огневика. Два голоса. Один воет и рвётся к огню. Другой молчит и считает, кого бы зарезать. И оба – не он. И оба теперь в нём, навсегда.
«Двое. Аглая говорила – носители Перенятия сходили с ума от чужих голосов. От одного. А у меня теперь двое, и второй сильнее первого, и он не боится меня, как огневик. Я стал Скалой – и я же стал к безумию ближе, чем был. Я выиграл бой и, может, проиграл рассудок. Чёрная страница: садить, знать, впускать. Двоих знать, двоих впускать, двоими становиться по капле. Я заплатил за Скалу не годами. Я заплатил собой».
Новая сила стояла в нём тяжело и страшно, как стоит большая вода за плотиной. Он чуял её всем телом – незнакомую, глубокую, твёрдую, – и чуял, что прежний он, Камень, был против этого как лучина против горна. Раны его горели, кровь текла из бока, из бедра, из распоротого до кости предплечья, а сила эта не давала упасть, держала на ногах против самого истощения, против самой смерти, что должна была бы его уже свалить. Он стал сильнее, чем был когда-либо за две свои жизни. И слабее, чем был когда-либо, – потому что граница между ним и теми двумя, что выли и считали у него под рёбрами, истончилась на целую жизнь, отнятую вместе со сталью у мёртвого шрама. Скала снаружи. А внутри – трещина в три голоса, из которых только один пока ещё был его.
Он стоял посреди тёмного, дымящегося проулка, над телами, шатаясь, в крови, своей и чужой, новый, страшный, могучий и надломленный разом, – и держал в себе двоих, и горлом глотал двойную горечь, и не знал, надолго ли его хватит держать.
А за спиной, в распахнутой карете, в углу, обмякший, серый, забытый всеми в этой буре, доживал последние удары своего сердца тот, ради кого всё началось и кого Глеб в горячке боя на миг забыл, – канцлер Острожский. И когда Глеб, опомнившись, обернулся к нему, он увидел, что волк не дышит.