– Стало быть, нужен провожатый, – сказал Глеб.
– Стало быть, нужен. А где я вам его к утру возьму?
Прохор принёс кувшин, краюху и кусок сала – последний, что был в доме. Глеб пил жадно, ел жадно и слушал, как тело перестаёт трястись. Молодое, оно поднималось быстро. Это был плюс, и плюс немалый.
Доев, он отставил кружку и посмотрел на свою правую ладонь. Ту самую, которой поймал огонь. Ожога не было. Ни волдыря, ни красноты, ни даже той сухой стянутости, какая остаётся после близкого жара.
Кожа как кожа, только волоски на тыльной стороне свернулись в чёрные точки. Он потрогал их пальцем. Осыпались. Стало быть, жар был. Просто прошёл насквозь, не задержавшись.
– Демьян. Погляди-ка.
Он положил руку на стол ладонью кверху и сосредоточился на том, что теперь лежало в груди рядом с угольком. Ничего не вышло. Он попробовал иначе – не тянуть, а разрешить, как разрешают телу закашляться. Над ладонью дрогнуло, и вспыхнул огонёк с напёрсток.
Рыжий. Кривой. Он качался и норовил сползти к запястью, будто его сносило ветром, которого не было. Демьян отодвинулся вместе с табуретом.
– Ох ты, господи.
– Тихо. Смотри и говори мне, что видишь. Ты одарённых в бою видал, а я их только в Академии и видел.
Десятник, не отрывая глаз, сказал:
– Малый он у вас, барин. Совсем малый. Тот щёголь вчетверо больше держал, а щёголь был не боец.
– Ещё что?
– Дрожит. У кого Печать своя, у того ровно горит, будто свечка в затишье. А у вас пляшет.
Глеб держал огонёк ровно столько, сколько смог, и погасил. В груди тут же потянуло – глухо, широко, от солнечного сплетения к горлу, будто выпили залпом. Он переждал, положив ладони на стол.
– Долго я его держал?
– Да с полминуты.
Полминуты. За полминуты чужого огня он расплатился испариной на висках и такой слабостью, что рука на столе казалась чужой. Он зажёг ещё раз – теперь нарочно медленно, следя, как оно поднимается, и пробуя удержать пламя на одном месте, не давая сползать.
Со второго раза стало чуть послушнее. С третьего он погасил его в один вдох, как задувают спичку. После третьего в глазах поплыло, и он остановился.
– Хватит с меня, – сказал он.
– Барин, а на что вам это? – спросил Демьян. – Огонёк-то… Им и лучины не запалишь.
– Лучину и Прохор запалит. – Глеб отёр висок и поглядел на ладонь, где уже не было огня. – А мне надо знать, сколько у меня есть. Оказалось – мало.
– Демьян, – сказал он. – Скажи-ка мне. Зунделевич теперь как поступит?
– Осерчает.
– Нет. – Глеб отёр руки. – Осердится тот, кто силён. А этот испугается. Он послал троих с одарённым к битому мальчишке – верное дело, дешёвое. А мальчишка отправил его одарённого домой пустым. Что делает трус, когда его дешёвое дело сорвалось?
Демьян подумал.
– Шлёт больше народу.
– Шлёт больше народу, – кивнул Глеб. – И шлёт раньше срока, потому что теперь ему надо не долг взять, а лицо сберечь. Значит, отсиживаться до послезавтра нельзя. Послезавтра будет поздно.
– Так что ж, самим на него идти? Втроём на ростовщика?
– На ростовщика идти незачем, он не хозяин. – Глеб отодвинул кружку. – Демьян, ты вслушайся, что он утром велел передать. Не деньги ему нужны. Отказная на землю. Он мне за триста рублей предлагал отдать землю, которая стоит вдесятеро. Так торгуются, когда платят не из своего кармана.
Демьян медленно свёл брови.
– За ним кто-то стоит.
– За ним кто-то стоит, и этому кому-то нужна не усадьба. Усадьба – труха, ты сам говорил, крыша течёт. Нужна земля. – Глеб помолчал. – Земля или то, что под ней.
В горнице стало тихо. Прохор перестал греметь посудой.
– Барин, – сказал он от печи. – Вы это к чему?
– К тому, что мне надо в подвал. Неси свечу.
– Да что вам там неймётся, Глеб Андреич! Сырость одна да крысы.
– Вот и проверим, одни ли там крысы.
Он встал, и на этот раз ноги держали. И, шагнув к двери в подклеть, почувствовал, как тёплая тяжесть в груди качнулась – сильнее, чем утром. Тянуло вниз.
***
Лестница была крутая и выщербленная. Прохор спускался первым, заслоняя свечу скрюченной ладонью.
Подклеть оказалась больше, чем Глеб думал. Низкие своды, кирпичные столбы, земляной пол. Пахло сыростью, плесенью и остывшим камнем – тем особым холодом, какой держится в погребах и в мертвецких. Из-под ног прыснуло, мелькнуло по стене.
Демьян шёл последним, положив руку на палаш. Глеб шёл посередине и слушал не ушами. Тяга была ровная, как стрелка к северу. Он закрыл глаза, дал ей вести и пошёл, ведя ладонью по холодной кладке.
– Сюда.
Дальний угол был завален рухлядью: рассохшиеся бочки, остов телеги, доски, ржавьё, которое не продали, потому что и даром никто не взял бы.
Демьян, не спрашивая, начал растаскивать. За хламом открылась стена. Кирпич как кирпич, потемневший от времени. Глеб поднёс к ней ладонь, и в груди рвануло так, что он придержался за столб.
– Здесь. Демьян, она несущая?
Десятник постучал костяшками, послушал, провёл пальцем по шву.
– Нет, барин. Тонкая. И кладка другая, позже клали. – Он поглядел на Глеба. – Заложили что-то.
– Ломай.
Демьян выдернул из хлама ржавый лом и ударил. Раствор крошился легко: делали наспех, торопясь. С шестого удара кирпич просел внутрь, и оттуда дохнуло воздухом, какого не трогали лет сто.
Прохор поднёс свечу. За стеной была ниша в рост человека, выложенная гладким тёмным камнем с прожилками, будто чешуёй. Здешний камень так не выглядел. А в нише, на каменном основании, лежало.
Глеб шагнул ближе и задохнулся от отклика уголька в груди: тот ударил так, что подкосились колени. Камень был гладкий, тёмный, с два кулака, неправильный, будто застывшая капля. В глубине теплился слабый свет под золой – такой же, как в нём самом.
– Что ж это, – выдохнул Прохор. Свеча плясала.
Глеб не ответил. Он глядел и понимал – не головой, голова молчала. Той частью себя, которая проснулась сегодня утром вместе с голодным органом под рёбрами.
– Демьян. Герб наш какой?
– Ключ, барин, – сказал десятник, не отрывая глаз от ниши. – На чёрном поле ключ.
– Ключ. – Глеб усмехнулся коротко, без веселья. – Не меч, не башня, не зверь какой. Ключ.
– И что?
– А то, что ключ не для того, чтоб хвалиться. Ключ – это когда тебе доверили запереть. – Он кивнул на нишу. – Род-сторож. Триста лет сторожили и никому не сказали что.
Демьян очень медленно и страшно выдохнул.
– Барин. Так это и есть то, за чем к нам второй год лезут?
– Это и есть.
– А отец ваш… – Десятник не договорил.
– Отец не отдал, – сказал Глеб. – И его убрали. Долги, отказная, пристав – это всё сверху, для приличия. Им нужен был не дом. Им нужно было вот это, а через ворота сюда не войдёшь, надо, чтоб земля стала твоя.
Прохор всхлипнул у него за спиной.
– Так это ж выходит, не по случайности они… Матушка ваша…
– Не по случайности.
Глеб шагнул к нише и поднял камень – двумя руками, осторожно, как берут спящего ребёнка. Тёплый. И тяжелее, чем полагалось бы такому размеру. Зерно в груди и свет в камне качнулись навстречу друг другу, и тусклый уголёк его Силы дрогнул и стал чуть ярче. Узнала родню.
– Прохор. Про подвал и про это – ни одной живой душе. Никогда.
– Нем как могила, барин, – прошептал старик.
– Демьян. Завтра в Нижний город идём не только из-за меня.
Он двинулся к лестнице, пряча камень за пазуху, к самой груди.
– Мне надо узнать три вещи. Что это за камень. Что у меня в груди. И кто стоит за ростовщиком. Потому что это уже не про долг и не про дом.
– А про что?
– Про то, за что убили моих. – Глеб поставил ногу на ступень. – Такие долги я привык отдавать полностью.
Наверху, во дворе, скрипнул снег. Демьян вскинул руку. Все трое застыли. Шаги. Одни. Лёгкие, частые, осторожные. Так не ходят те, кому заплатили. Те ходят уверенно. Глеб дунул на свечу.
– Тихо, – выдохнул он. – У нас гость.