***
Гость был один, и гость не знал, что в доме не спят. Они стояли на лестнице в темноте. Демьян впереди, заслонив барина спиной; палаш вынут наполовину и не лязгнул при этом – старый вояка знал, как обнажать клинок тихо. Прохор сзади, прижавшись к стене, дышал через раз.
Наверху скрипнула половица. Потом другая. Гость шёл не от двери. Гость был уже внутри. Окно, понял Глеб. То, что разбили утром и не заколотили. Влез аккуратно, без стука.
Над лестницей качнулся слабый отсвет – не свеча, что-то тусклее, прикрытое ладонью. Гость шарил по столовой, по тем углам, где у людей держат хоть что-нибудь. Демьян напрягся, готовый идти наверх. Глеб поймал его за локоть и сжал.
Он и сам не знал, почему остановил. Убийца ходит иначе – убийце некуда торопиться, за него уплачено. А этот шарил жадно и мелко, как шарит тот, кто пришёл по нужде. И ещё. Ему завтра нужен был провожатый в Нижний город. А кто знает Нижний город лучше того, кто им кормится?
– Прохор, – шепнул он старику на самое ухо. – Как скажу – зажигай. Не раньше.
Он отпустил Демьяна и поднялся по оставшимся ступеням так тихо, как умел. Умел он неплохо. Двадцать лет ходил ночами между спящими ранеными и научился ставить ногу так, чтоб никого не поднять.
Гость стоял спиной и шарил рукой по столешнице. Тонкий, ниже Глеба на голову. Драный полушубок с чужого плеча. Из-под сбитого на затылок платка выбивались волосы – рыжие даже в этом огрызке света.
– Ищешь что-то определённое, – сказал Глеб, – или наугад?
Дальше пошло быстро. Гость крутанулся с той звериной скоростью, какая заводится у тех, кого много раз ловили за руку. Огонёк погас. В темноте свистнуло. Глеб уже сместился вбок – ещё когда говорил, по старой привычке не стоять там, откуда идёт твой голос. Нож воткнулся в косяк.
– Прохор, свет!
Старик чиркнул, и горницу залило дрожащим жёлтым.
В трёх шагах, спиной к стене, стояла девка. Молодая, лет восемнадцати, а может, и меньше – по такой худобе не разберёшь. Рыжая, остроносая, с цепким злым глазом. В руке блеснул второй нож, короткий и узкий, и держала она его правильно: низко, лезвием вдоль предплечья.
Не пугала. Готовилась резать.
– Шаг сделаешь – вспорю, – выдохнула она.
Голос был хриплый, но не сорванный. Боялась и держала. Из подвала поднялся Демьян, и палаш у него был уже обнажён до конца. Девка стрельнула на него глазами, и Глеб увидел, как в её злости что-то дрогнуло. Она сосчитала: окно далеко, у двери старик с клинком, не уйти.
И тут она удивила его. Паники не было: нож остался в руке, подбородок вздёрнулся выше. Девка сказала в лицо:
– Ну и чего встали? Режьте или стражу зовите. Только знайте: прежде чем меня к стенке отведут, кому-нибудь из вас руку распишу. Выбирайте кому.
Демьян шагнул вперёд. Глеб опять остановил его – и сделал то, чего не ждал никто. Сел на табурет напротив, будто к нему зашли в гости. Положил руки на колени, ладонями кверху, на виду.
– Руку никому расписывать не будешь, – сказал он. – И к стенке не пойдёшь. Садись, разговор есть.
Девка моргнула. Нож не опустила, но в глазах мелькнуло замешательство. Она ждала драки, крика, стражи. Разговор с битым барчуком в её расчёт не входил.
– Чего тебе надо, – процедила она.
– Сперва ты скажи. Что искала в доме, где мыши с голоду подохли?
Она молчала, кусая обветренную губу. Глеб ждал. Ждать он умел: в операционной иной раз только и остаётся, что ждать, покуда тело само покажет, что с ним. С людьми так же.
– Жрать искала, – сказала она наконец, глухо, будто сплюнула. – Думала, у боярья хоть в кладовке чего завалялось. Я ж не знала, что вы тут сами на крысах сидите.
Глеб смотрел на неё и читал. Ни искры дара, это он теперь чуял. Зато всё прочее было написано крупно. Кости, обтянутые кожей. Запавшие щёки. Сухая кожа, какая делается, когда долго не пьют вдоволь; и десны у неё наверняка кровят, надо будет глянуть.
Рука с ножом подрагивала, и она эту дрожь выдавала за боевую, а дрожь была голодная. Синяк под глазом уже пожелтел и сходил. Ссадина на скуле свежая. Били не вчера и не впервые.
– Демьян. Убери палаш.
– Барин…
– Убери. Она нож тоже сейчас уберёт. – Он поглядел ей в глаза. – Верно ведь? Кто пришёл за хлебом, горло резать не станет. Ножом тут уже некого пугать.
Долгая секунда. Потом она медленно, всё ещё не доверяя, опустила остриё. Нож остался в руке. Демьян, скрипнув зубами, вложил палаш в ножны.
– Прохор. Та краюха осталась? И сало?
– Половинка, барин. Я на утро берёг…
– Неси.
Старик, ворча, принёс. Глеб взял хлеб с салом и протянул через стол на раскрытой ладони – так протягивают руку пугливой собаке.
Она смотрела то на еду, то на него, и Глеб видел, как в рыжей голове бьётся одна мысль: где подвох. Потому что за еду всегда платят, и обычно тем, чего у такой, как она, и просят.
– Бери, – сказал он. – Без условий. Ешь. Поговорим, когда трясти перестанет.
Она выхватила, как зверёк, и впилась зубами, давясь и не сводя с него глаз. Ела быстро и некрасиво.
Глеб не отворачивался. Ему нужно было, чтобы она видела: на неё смотрят без брезгливости. За двадцать лет он не раз видел голодных за едой и знал: стыдно тут нечего.
Демьян стоял у стены хмурый. Прохор топтался в дверях. Их барин, которого ещё вчера они держали за пропащего, второй раз за день делал не то, чего от него ждали.
Утром выдрал Силу из одарённого. Теперь кормил с руки воровку, которая минуту назад метнула в него нож. А Глеб ждал, покуда человек наестся. С сытым можно говорить.
С голодным только воевать. Доев, она отёрла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на него уже без злости. С опаской, с недоверием – но без злости.
– Таисья, – сказала она вдруг. – Звать так. Раз кормишь, знай кого.
– Глеб. Это Демьян, это Прохор. – Он кивнул на стариков. – Теперь слушай, Таисья. У меня к тебе дело, и, сдаётся, оно нам обоим в прибыль.
Она напряглась снова.
– Какое ещё дело.
– Мне завтра в Нижний город. К старухе, Кривой Аглае. Слыхала?
Что-то в её лице переменилось. Имя она знала – и знала с тем уважением, какое в Нижнем городе берегут для немногих.
– Знаю Аглаю, – сказала она осторожно. – Все знают. Тебе-то она на что, барчук? Хворь какая? Так ты вроде целый.
– Это моё дело. Твоё – довести. Нижнего города я не знаю, а соваться туда одному глупо. Мне нужен провожатый, который знает, где ходить и кому в глаза не смотреть. Доведёшь до Аглаи и обратно – получишь плату.
– Чем платить будешь? – усмехнулась она криво и обвела глазами голые стены. – У вас тут платить нечем. Сам на крысах сидишь.
Глеб помолчал. Потом сказал то, что решил, пока смотрел, как она ест.
– Едой. Крышей. Местом, где не бьют.
Усмешка сползла у неё с лица.
– Чего?
– Тебя бьют, – сказал он сухо. – Синяк под глазом желтеет, ссадина свежая. Бьют по привычке, не первый раз. И голодаешь так, что лезешь в дом, где красть нечего. Выходит, там, откуда ты, хуже, чем тут.
– А тут-то что?
– А тут не дворец, сама видишь. – Он качнул головой в сторону стариков. – Зато бить тебя тут не станет никто. Нас и осталось-то трое. Лишние руки нам не помеха, лишний рот прокормим. Не салом, так чем найдём.
Он не давил. Разложил перед ней выбор по пунктам: так будет больно, зато выживешь; так легче сегодня, да завтра помрёшь. Пусть решает сама. Он давно понял: люди держатся только за то, что выбрали.
В горнице стало тихо.
– Почему, – выдавила она наконец. – Почему ты. С чего вдруг. Я ж тебя обокрасть пришла. Нож кинула.
– И кинула плохо, – сказал Глеб. – Я говорил и сдвинулся, а ты била на голос. Так бьют, когда торопятся.
– Ты меня учить будешь?
– Я тебе объясняю, почему зову. – Он подался чуть вперёд. – Мне завтра идти в недоброе место, и рядом мне нужен тот, кто умеет выживать там, где не выживают. Ты в дом влезла тихо. Нож держишь не первый год. По углам шаришь с умом. Ты не дура и не трусиха. Голодная и битая, а не сломанная. Такие мне и нужны. А что красть пришла – так с голодухи святых не бывает. Зла не держу.