Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Письмом.

Смертным письмом в три сомкнутых кольца, что грелось у Глеба на груди с той ночи, как он вынул его из тюфяка умирающего волка. Единственной бумагой на свете, где рука невидимого кольца легла рядом с делом Калитиных. Жильцов месяц чуял, что лекарь носит при себе что-то, и ждал законной руки снять. А Глеб решил отдать сам. Послать ходоку слово: согласен служить, а в залог верности отдам то, что ты искал, ту бумагу, за какой ты весь месяц ходил кругами; только не тут, не при Грише, не при чужих ушах – с глазу на глаз, нынче ночью, за двором, у старой часовни на пустыре, куда я выйду один. Ходок, что бережёт полезное крепче, чем любит, на такое пойдёт. Придёт снять с лекаря последнюю тайну и убедиться, что купил его с потрохами. Придёт сам, ночью, почти без охраны, потому что дело тайное и лишних глаз не любит.

А у часовни его встретит не покорный лекарь с бумагой. У часовни его встретит Северцев.

План был хорош. Глеб знал, что хорош, – знал тем стылым, расчётливым в себе, что натаскали в нём волк да собственный жилец. И тем же расчётом он видел в плане одну прореху, одну, которую не залатать, и оттого не давал себе о ней думать всю ночь, гнал, как гонят мысль о том, что операция может не удаться.

Демьян.

Он не возьмёт Демьяна. Вот это Глеб решил твёрже всего прочего, ещё сидя на полу над его горячечным сном. Демьян умирал – медленно, но умирал, гной он выпустил, а нутро не починил, – и тащить его нынче в ночную драку с ходоком было всё равно что добить своими руками. Глеб оставит его тут, в тепле, в каморке, при сиделке, беспамятного, и не скажет ему ни слова. Пусть спит. Пусть живёт, сколько отпущено. В волчью яму Глеб пойдёт с северцевскими чужими руками, а свою единственную верную спину оставит в тепле, за печкой, целой. Так было умнее. Так было по холодному расчёту, единственно верно: не клади на кон то, чего не можешь себе позволить потерять.

Он не подумал только об одном. О том, что расчёт этот – его, Глебов, хирургов расчёт. А у Демьяна была своя арифметика, старая, солдатская, простая, как присяга, и в этой арифметике не было графы «поберечься».

Всю ту ночь, покуда Глеб складывал план по косточкам, в нём тихо ждал своего часа другой. Холодный не рвался, не лез, не подсказывал – лежал сыто, довольно, грелся о грядущее, как греется пёс о печку перед охотой. Он чуял, куда собрался хозяин: не к постели больного, а на дело, где будет темнота, сталь, чужая смерть, – его стихия, то единственное, ради чего мертвец под рёбрами вообще держался за Глеба. И это сытое терпеливое довольство жильца было Глебу гаже всякого рывка. Значит, дело он затеял и вправду по мертвецу. Значит, идёт нынче туда, где Гаврила ему ровня.

И поймал он себя на том, что не может вспомнить, когда в последний раз шёл на дело с обыкновенным живым страхом – не с трезвым расчётом опасности, а со страхом за свою шкуру. Давно. Может, и никогда в этой жизни. Списанный, которому нечего терять, оттого и свободен, оттого и опасен – так его когда-то и увидела кривая Аглая на Нижнем городе. Но нынче свобода эта дала трещину. Завелось у него то, чего он боится лишиться, и лежало оно за печкой, укрытое тулупом, дышало в горячке. И оттого впервые за долгое время Глебу было по-настоящему, глупо, живо страшно – не за себя. За то, что он оставлял в тепле целым.

Он и оставлял его оттого, что боялся. Убеждал себя, что по расчёту, по холодной хирурговой правде – не клади на кон дорогое, – а на самом дне было проще и человечнее: он не хотел вести Демьяна туда, где того могут убить. Не мог. Оттого и шёл один, с чужими руками, а свою единственную верную спину прятал в тепле. Он думал, что бережёт солдата. Он не знал ещё, что беречь человека против его воли – всё равно что лечить того, кто не дался под руку: выходит не спасение, а обида, и обида эта человеку иной раз горше самой хвори.

К третьему часу ночи всё было готово.

Северцевский человек у калитки принял слово и растаял в темноте; ответ пришёл скоро, тем же ходом: князь понял, князь согласен, князь будет у часовни со своими к четвёртому часу, дело верное, пусть лекарь выманивает. Гришу Глеб отвадил просто – сказал, что просидит ночь при больном солдате, работа грязная, кровавая, гляди коли охота; Гриша глядеть на гной охоты не имел и приткнулся дремать в тёплых сенях, за дверью, наказав будить, если лекарь куда двинется. Двинуться лекарь и не собирался – у него был другой ход со двора, тот, что для дворни, тот, каким он уже раз уходил хоронить чужую смерть.

Записку Жильцову он послал с вечера, в свёрнутом лоскуте, через ту же сиделку, что боялась его до дрожи и оттого не смела ослушаться. И к третьему часу пришёл ответ – одно слово, выведенное гладкой управляющей рукой на обороте того же лоскута: «Буду».

Клюнул.

Глеб поднялся с пола, разминая занемевшие ноги, и в последний раз оглядел каморку. Свеча оплыла. Демьян спал на лавке, укрытый, серый, но дышал уже ровнее, глубже, чем в начале ночи, – тело, спущенное с самого края, цеплялось за жизнь упрямо, по-демьяновски. Глеб постоял над ним. Хотел было сказать что-то, да не стал: беспамятный не услышит, а живому и подавно ни к чему прощаний, от которых на душе тяжелеет перед делом. Он только поправил на солдате тулуп, тронул горячий лоб – жар держался, но не смертный, рабочий, – и отвернулся.

– Лежи, старый, – сказал он всё-таки, тихо, уже от двери. – Нынче без тебя обойдусь. В кои-то веки. Отдыхай.

И вышел в холодные сени, мимо дремлющего Гриши, к дворовой калитке, в морозную чёрную ночь, унося на груди смертное письмо, которым собирался выкупить не жизнь – войну.

Он не оглянулся. Оттого и не увидел, как на лавке, за его спиной, Демьян открыл глаза.

***

Пустырь за задворками канцлерова квартала лежал под луной белый и мёртвый. Когда-то тут был двор снесённого дома, потом свалка, потом ничего; осталась одна старая часовенка без креста, вросшая в снег по самые оконца, чёрная, слепая. К ней-то Глеб и вышел, один, с письмом на груди, и встал у стены, где тень гуще, и стал ждать.

Северцевские были уже здесь. Их не было видно и не было слышно – ни следа на снегу, ни пара от дыхания, – но Глеб знал, что они тут: за часовней, за сугробом, в чёрном проломе бывших ворот. Северцев привёл своих доморощенных ножей и пришёл сам – Глеб разглядел его раз, мельком, тяжёлую неподвижную тень у пролома. Волк не усидел дома. У волка был свой счёт к кольцу, старый, кровный, и нынче он этот счёт шёл закрывать.

Ждали недолго. Снег скрипнул со стороны квартала – ровные, неспешные шаги, хозяйские, те самые. Из белой мглы выступил Жильцов. Один. В шубе поверх домашнего, простоволосый, руки в рукава, шёл, как гуляют, – спокойно, уверенно, шёл снять с покорного лекаря последнюю тайну и запечатать сделку. Он и мысли не допускал, что загнанный лекарь, которого он держал за горло тремя петлями, посмеет замахнуться. Полезное берегут; купленное не кусает. Он в это верил тридцать лет и не ошибался тридцать лет.

Один он был, впрочем, лишь на вид. Такой, как Аникей, в ночь на глухой пустырь без тени за спиной не ходил – двоих своих он оставил в проулке стеречь подходы. Только не знал того, что знал Глеб: этих двоих северцевские сняли ещё час назад, тихо, без единого вскрика. К часовне ходок вышел уже голый, без охраны, сам того не ведая, – оттого и держался так уверенно, оттого и шёл, как гуляют.

– Пришёл, лекарь, – сказал он, останавливаясь в трёх шагах. – Умно. Давай бумагу, и разойдёмся друзьями. Утром сочтёмся, чем тебе служить.

– Бумагу, – повторил Глеб. И не полез за пазуху. – А вот бумагу, Аникей Петрович, я тебе, пожалуй, не отдам. Я тебя не бумагой звал. Я тебя звал вот зачем.

И отступил вбок, к стене.

Из-за часовни, из тени, из пролома, беззвучно, разом, вышли северцевские. Пятеро. И шестым, тяжело ступая по снегу, вышел на лунный свет князь Аркадий Северцев.

Тут гладкое лицо ходока переменилось. Не испугом – узнаванием. Он глянул на князя, на его ножей, на Глеба у стены, и в одну секунду прочёл всё: и союз, и ловушку, и что покорный лекарь, которого он держал в кулаке, весь месяц вязал ему петлю сам. Тридцать лет он не попадался. Тридцать лет был тоньше всех. И попался на том, чего исключить не мог, – на человеке, которого счёл сломанным.

1520
{"b":"982732","o":1}