Ночь ползла. Свеча оплыла до половины, потом до трети. Дважды старик срывался в частый пустой трепет, и дважды Глеб выравнивал его – теплом, боярышником, ладонью на груди, – не давая уйти прежде срока, потому что мёртвый волк нынче был Глебу смерть. Он держал руку на чужом сердце и ловил себя на том, что молит это ненавистное сердце: постучи ещё. Не мне ты нужен – крыше моей ты нужен, и Демьяну, что не воротился ещё, и всему, что рухнет, если ты станешь до срока. Постучи. И сердце, будто слыша, стучало – дырявым, страшным, но ходом.
Демьян вернулся перед самым рассветом, в тот глухой мёртвый час, когда ночь всего темнее и человек всего слабее.
Глеб услышал его снизу – шаги на лестнице, тяжёлые, но свои, целые, – и то, что весь вечер и всю ночь стыло у него под ложечкой ледяным комом, отпустило разом. Он сошёл вниз. Демьян стоял посреди крыла, обмёрзший вдвое против прежнего, с сосульками в бороде, с лицом серым от холода и бессонной ночи, – но живой, целый, на своих ногах. И по глазам его, обведённым красным, Глеб прочёл ещё прежде слов: дошёл. Сделал. Принёс.
С бороды у Демьяна натекло на пол, тулуп заскоруз от мороза коробом и стоял на плечах горбом, а когда солдат стянул шапку, от слипшихся волос пошёл пар. Он был весь – одна большая заледенелая усталость, губы синие, пальцы не гнулись. Но держался на ногах ровно, по-солдатски, приберегая доклад, как приберегают в бою последний заряд, – и Глеб, глядя на него, ощутил разом и облегчение, и тот знакомый укол вины, что кольнул его отдельно от обоих жильцов: этот замёрзший, вымотанный человек только что второй раз за ночь сходил за него туда, откуда мог не вернуться, и вернулся, и первое, о чём думал, – не о себе, а как бы вернее донести барину слово.
Гриша спал у двери непробудно – намаялся за день без толку, сон сморил его крепко. Глеб всё же не понадеялся на сон соглядатая: усадил Демьяна к остывшему очагу, сунул ему в руки кружку, стал растирать заиндевелые кисти, будто отхаживает обмороженного, – и под это тихое, законное дело, склонясь к самому уху, спросил:
– Живой. Слава богу. Дошёл?
– Дошёл, барин, – выдохнул Демьян, обхватив кружку негнущимися пальцами. – Насилу, а дошёл. Тот северцевский и вправду меня давеча у заводи приметил – своего брата такие чуют, я ж говорил. Так он не ушёл вовсе, он под нашим забором и караулил, кто это к Луке любопытствовал. Меня же и подстерёг, как я вышел. – Демьян криво усмехнулся в обледенелую бороду. – Только я его подстерёг раньше. Не первый год хожу. Сошлись мы с ним в проулке, нож на нож, впотьмах. Могли и порешить друг друга по-глупому. Да я, как ты велел, слово вперёд ножа выпустил: «тот лекарь, что князю сына резал и спас, кланяться велел». И узел показал.
– И?
– И у него, барин, рука с ножом опустилась. – Демьян отхлебнул, грея нутро. – Он на тот узел поглядел, как на покойника поглядел. Побелел весь. «Откуда, – говорит, – у тебя Гаврилина вязка? Гаврила помер». А я, как ты учил, лишнего ни слова: не моё, мол, дело, кто помер, а кто нет; веди к князю, у моего лекаря к твоему князю слово, а слово то не для псов, для хозяина. Он меня и повёл. Не в дом – к дому близко не подпустил, в какую-то баньку задворную. И вышел ко мне туда сам князь. Ночью, тайно, в одном опашне поверх рубахи. Аркадий Северцев.
Глеб замер над Демьяновыми руками.
– Что сказал?
Демьян помолчал, собираясь, потому что теперь шло главное, и он это знал.
– Он меня сперва долго молчал да разглядывал, – проговорил он наконец. – Страшный человек, барин. Глаза как у волка и есть. Я думал – велит зарыть, и вся недолга. А после сказал так. Слово в слово запоминал, ты уж проверь, не сбилось ли у меня в мёрзлой голове. Сказал: «Лекарю передай. Сына он мне спас – долг за мной, а я долгов не забываю, ни добрых, ни злых. Про общего врага он верно рассудил, я и сам к тому пришёл, оттого и Луку стерегу. Союз – слово доброе. Только союзы, передай, не через баньки заключают и не через людей чужих сговаривают. Хочет союза – пусть придёт сам. Я его приму. Один на один, без канцлеровых глаз, без моих ножей. Как придёт – скажу, что знаю про кольцо, а знаю я поболе его. И тогда сговоримся, чем той шее хребет ломать». – Демьян поднял на Глеба тяжёлый взгляд. – Вот, барин. Зовёт тебя. Самого. К себе.
Глеб медленно отпустил его руки.
«Зовёт сам. И он прав, волк, – такое не сговоришь через посыльного, такое решают, глядя в глаза. Северцев хочет прочесть меня сам, как я читал его, прежде чем связать себя со мной одной верёвкой. И у него есть что мне дать – он знает про кольцо больше моего, он в этой игре давно, я без году неделя. Союз с ним – может, единственная моя настоящая карта против невидимого. Всё так. Одна беда: чтоб прийти к нему самому, надо выйти со двора. А я со двора не ступлю и шагу – Жильцов запретил, Гриша при мне, Радим у ворот. Меня зовут туда, куда мне хода нет».
– Спасибо, Демьян, – сказал он тихо. – Ты нынче невозможное сделал. Дважды за ночь в пекло сходил и назад пришёл. Ложись. Ты своё отслужил с лихвой.
– А ты, барин? – Демьян не двинулся ложиться, глядел снизу тяжело, устало. – Он тебя самого зовёт. А тебе со двора нельзя. Как же ты?
– Не знаю ещё, – сказал Глеб честно. – Знаю одно: к полудню тут будет Жильцов с пером. И раньше, чем я придумаю, как выйти к Северцеву, мне надо придумать, как не дать подписать бумагу в полдень. Одно поперёк другого. Ложись, Демьян. Дай мне подумать. Думать – это по моей части.
Демьян лёг наконец, не раздеваясь, и провалился в сон солдата, что спит, покуда дают. А Глеб сел к столу, положил гудящую голову на кулаки и стал думать, потому что до полудня оставалось всего ничего, а вилок перед ним стояло уже не одна, а две, и обе – без чистого выхода.
***
Рассвет пришёл серый, поздний, нехотя, как всё в тот мёртвый мороз.
К утру Глеб не придумал спасения – придумал только, чем тянуть. Спасения не было: чтоб не дать подписать, надо было либо не поднять волка в разум и тем навлечь на себя жильцовское подозрение, либо поднять – и дать под живую руку подписать кольцу калитинскую землю. Обе развилки вели в яму. И, сидя над этим тупиком в сером рассветном свете, Глеб уцепился за единственное, что забрезжило, – за то, что волк был не бревно, а воля. Волк ненавидел кольцо лютее, чем боялся смерти. Волк поклялся ему, Глебу, что хочет одного: чтоб рука, которую кольцо выбросило, их напоследок достала. Так, может, не медициной надо тянуть – самим волком?
«Он дал мне день, чтоб я поднял старика в разум подписать. Что ж. Я его подниму. Только не для того, для чего хочет Жильцов. Подниму – и дам волку сделать то, чего он сам жаждет: плюнуть кольцу в лицо в последний свой ясный час. Пусть его же хвалёный завещатель, в полном разуме, при свидетелях, откажется отдавать землю. Кольцо само велело мне добыть его подпись – а получит его отказ. Опасно: подниму – истрачу последнее, что в нём осталось, и он после того, может, уже не очнётся вовсе. Крыша моя истончится до нитки. Но иначе – грабёж по закону, и рука моя под ним. Из двух ям выберу ту, где хоть плюнуть напоследок можно».
На том и порешил. И весь остаток утра готовил старика – не к смерти, к последнему бою: поил укрепляющим, боярышником, тёр стынущие руки, растирал грудь, ловил и выравнивал всякий срыв, копил в изношенном теле те крохи силы, которых должно было хватить на четверть часа ясности. Это было как собирать по каплям воду в треснутый жбан, зная, что жбан всё равно вытечет, – но зная и то, что четверть часа тебе нужнее, чем весь остаток по капле.
Утро тянулось серое, морозное, нехотя. Внизу просыпался дом: гремели на поварне ухватами, носили дрова, скреблись лопаты, чистившие ночной снег, где-то заголосила спросонок баба и смолкла. Жизнь шла своим кругом, сытая, чужая, не ведавшая, что творится наверху, в жарко натопленной спальне, где лекарь по капле собирал умирающему четверть часа ясности – не чтоб спасти, а чтоб дать в последний раз сказать своё слово. Гриша топтался у нижней лестницы, наверх его не пускали, и он изнывал, чуя нутром соглядатая, что мимо него нынче идёт большое дело, а какое – не ухватить. За воротами всё сидел на своей лавке Радим. Часы до полудня осыпались, как песок сквозь пальцы, и с каждым осыпавшимся Глеб то вливал старику в непослушный рот боярышник, то щупал его дырявый частящий пульс, то поглядывал на дверь, за которой вот-вот раздадутся неспешные, мягкие, хозяйские шаги.