Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Говорите.

– Дайте доесть, – сказала Эльжбета. – Я вам его выложу один раз и целиком, а после лягу и просплю сутки, и вы меня не будите, даже если приедут.

***

Она выложила его через час, в горнице, при Глебе, Ольге и Аглае, и говорила стоя, потому что сидя её клонило.

– Я умею одно, чего вы все тут не умеете, – сказала она. – Я умею знать, кто куда поехал. Я это Зориной ещё в марте сказала: спрашивай меня про дороги, не про приказы. И вот я четыре недели спрашивала про дороги.

– Чьи? – сказал Глеб.

– Ихние, – сказала Эльжбета. – Возок, который приезжал ко мне четыре раза, я велела приметить с первого. У меня против дома живёт бывший берейтор, пьяница, и я ему платила рубль за то, чтоб он всякий раз глядел, куда он ушёл. Он мне четыре раза сказал одно и то же: возок уходил на Каменную и заворачивал во двор дома номер девять.

– Номер девять, – повторила Ольга.

– Дом номер девять по Каменной, – сказала Эльжбета. – Каменный, в два жилья, с решётками, за оградой. В нём топят круглый год. В нём мыты окна. И в нём никто не живёт.

– Как это – никто?

– Так, что я это проверяла три недели, – сказала Эльжбета. – Прислуга там приходящая, наёмная, из конторы, и меняют её всякий месяц. Ни одного человека не держат дольше. Кухарки нет вовсе, еду возят из трактира и возят помалу, столько, сколько съедает один сторож. Дым из трёх труб, и это в июле.

Аглая у печи медленно повернула голову.

– Ты в бумаги ходила? – спросила Ольга.

– Ходила, – сказала Эльжбета. – Не сама, у меня в городской управе есть человек, который за мной ухаживал в позапрошлом году и до сих пор надеется. Дом номер девять по Каменной стоит за родом.

Она помолчала, и это молчание она держала нарочно, потому что умела продавать.

– За родом, который пресёкся, – сказала она. – Девять лет назад. Записан по недвижимости в казённую опись как выморочный, а в опись почему-то не вошёл, потому что до передачи ему назначен сторож и содержание, и содержание платится по сей день.

Ольга села.

– Из какого счёта? – сказала она.

– Того я не узнала, – сказала Эльжбета. – Я узнала другое, а это, я полагаю, вам понравится больше. Я велела своему человеку поглядеть, много ли в столице таких домов.

– Много?

– Четыре, – сказала Эльжбета. – Четыре дома, четыре пресёкшихся рода, все четыре с назначенным сторожем и содержанием, все четыре топятся, и ни в одном никто не живёт. Один на Каменной, один за Пятью Мостами, два на той стороне.

Она села наконец, потому что кончила.

– И вот теперь скажите мне, Калитин, – проговорила она, – отчего люди, у которых нет лица, живут в домах, за упокой которых кто-то платит.

***

Глеб не ответил.

Он сидел, положив руки на стол, и глядел на скатерть, и Ольга после говорила, что у него в тот момент стало то самое лицо, по которому она в июле не могла понять, греет он или считает.

Заговорила Аглая.

Она заговорила от печи, не двигаясь с места, и голос у неё был не тот, каким она говорила обычно.

– Артёма позови, – сказала она. – И тетрадь.

– Кривая.

– Позови, боярчик, – сказала Аглая. – Я тебе сейчас скажу одну вещь, а после мне надо будет, чтоб её проверили по бумаге, потому что я двенадцать лет живу с этой вещью и никогда её вслух не говорила, и я сама себе не верю.

Артёма позвали, и тетрадь принесли, и он сел с ней у окна, потому что свет уходил.

– Ищи вот что, – сказала Аглая. – Он писал по кострам. Где, в каком году, сколько было костей и была ли при них печать. Так?

– Так, – сказал Артём.

– Ищи те, где печать была, а костей не было.

Артём поднял голову.

– Как это?

– А так, – сказала Аглая. – Пепел разгребли, печать в пепле нашли, а костей не нашли вовсе. И в набело после того писали: сгорел дотла.

Артём стал листать.

Он листал долго, и в горнице никто ничего не говорил, и слышно было, как он ведёт пальцем и шевелит губами, и как за окном Захар считает овёс.

– Есть, – сказал он.

– Сколько?

– Пока три, – сказал Артём. – Двенадцатый год, за Кадниковом. Пятнадцатый, под Устюжной. Шестнадцатый, Никольское, наше.

Он перевернул ещё.

– Пять, – сказал он. – Семь. – Он остановился. – Дяденька Никодим тут на полях сам приписал. Мелко. «Восьмой такой».

– Читай.

– «Восьмой такой, – прочёл Артём. – Печать цела, костей нет, спрашивать не велено. Я спросил в девятом году один раз».

– И всё?

– И всё, – сказал Артём. – Дальше он писал про другое.

Он довёл тетрадь до конца и сложил руки.

– Одиннадцать, – сказал он. – За девятнадцать лет одиннадцать раз: печать в пепле есть, костей нету.

Аглая от печи сказала:

– А теперь я.

Она подошла и села к столу, и села тяжело, что делала редко.

– Я на таком костре стояла, – сказала она. – Я тогда была в силе, при мастере, и меня ставили указывать. Мы жгли под Кадниковом бабу лет сорока, и она была наша, носительница, и её взяли за неделю, и она у нас в холодной сидела, и я ей носила воду.

Она положила руки на стол.

– Жгли ночью, – сказала она. – Костёр большой, дров не жалели, и стояли мы кругом, и мастер читал. А как прогорело, нам велели отойти и не разгребать. Я тогда подумала, что это по чину: не наше дело, пусть приказные. А приказные не разгребали тоже. Приехали двое чужих, при них третий, и разгребали они сами, и увезли то, что нашли, в железном ящике.

– Ты видела, что нашли? – сказал Глеб.

– Я видела ящик, – сказала Аглая. – А бабу я видела в холодной, и у неё было лицо. – Она поглядела на Глеба. – Про это я двенадцать лет и молчу, боярчик. Она сидела в холодной, орала, плакала, просила пить, ругалась. Живая баба с лицом. А через день от неё остался пепел, в котором не было костей, и никто не удивился.

Она помолчала.

– Их не жгут, – сказала она. – Носителей не жгут, милый мой. Костёр – это для нас, для тех, кто стоит кругом и указывает. Чтоб мы знали, чем кончают, и служили усерднее. А самих их куда-то берут.

Эльжбета сидела очень прямо.

– Куда? – сказала она.

– В дом, где топят и никто не живёт, – сказала Аглая.

***

Глеб встал от стола и подошёл к окну.

Он стоял там недолго, спиной, и после этого повернулся, и Ольга видела, что он делает: он поднял левую руку, взял себя за кисть правой рукой, нашёл жилу и стал считать, глядя в пол.

– Калитин, – сказала Эльжбета. – Вы что делаете?

– Считаю, – сказал Глеб.

– Что вы считаете?

– Себя, – сказал Глеб.

Он досчитал, отпустил и сел обратно.

– Слушайте меня, все четверо, – сказал он. – Я вам сейчас скажу вслух то, что мы сложили, и скажу до конца, потому что недосказанное потом растёт по-своему. Ежели я где ошибусь, поправляйте сразу.

– Говори, – сказала Аглая.

– Носитель Перенятия – это склад, – сказал Глеб. – Не оружие, не вор. Склад, куда можно ссыпать чужую Силу и в котором она лежит и не гаснет. Ты мне это сказала по весне своими словами: не карман, а горсть. Единственное в свете, чем гаснущую Силу можно собрать назад.

– Сказала.

– Стало быть, носитель – самая дорогая вещь на земле для того, кто боится Увядания, – сказал Глеб. – И жечь его – это как жечь единственное ведро над пересыхающим колодцем. Никто этого делать не станет.

– Не станет, – сказала Аглая.

– Значит, костры – это не казнь, – сказал Глеб. – Это склад по документам. Человека берут, показывают его смерть при сорока свидетелях, пишут набело «сгорел дотла», и с этого часа его нет ни в одной книге. А сам он живой и лежит там, где топят круглый год.

Он поглядел на Эльжбету.

– И его едят, – сказал он.

Эльжбета не шевельнулась.

– Долго, – сказал Глеб. – Не за один раз: если бы можно было за один раз, дома бы не топили годами и не возили бы еду из трактира. Его держат живым и берут понемногу, потому что горсть работает, покуда в ней есть, кому держать. И когда из человека вынуто всё, остаётся то, что вы четыре раза видели у себя в гостиной.

1627
{"b":"982732","o":1}