– Говорите.
– Дайте доесть, – сказала Эльжбета. – Я вам его выложу один раз и целиком, а после лягу и просплю сутки, и вы меня не будите, даже если приедут.
***
Она выложила его через час, в горнице, при Глебе, Ольге и Аглае, и говорила стоя, потому что сидя её клонило.
– Я умею одно, чего вы все тут не умеете, – сказала она. – Я умею знать, кто куда поехал. Я это Зориной ещё в марте сказала: спрашивай меня про дороги, не про приказы. И вот я четыре недели спрашивала про дороги.
– Чьи? – сказал Глеб.
– Ихние, – сказала Эльжбета. – Возок, который приезжал ко мне четыре раза, я велела приметить с первого. У меня против дома живёт бывший берейтор, пьяница, и я ему платила рубль за то, чтоб он всякий раз глядел, куда он ушёл. Он мне четыре раза сказал одно и то же: возок уходил на Каменную и заворачивал во двор дома номер девять.
– Номер девять, – повторила Ольга.
– Дом номер девять по Каменной, – сказала Эльжбета. – Каменный, в два жилья, с решётками, за оградой. В нём топят круглый год. В нём мыты окна. И в нём никто не живёт.
– Как это – никто?
– Так, что я это проверяла три недели, – сказала Эльжбета. – Прислуга там приходящая, наёмная, из конторы, и меняют её всякий месяц. Ни одного человека не держат дольше. Кухарки нет вовсе, еду возят из трактира и возят помалу, столько, сколько съедает один сторож. Дым из трёх труб, и это в июле.
Аглая у печи медленно повернула голову.
– Ты в бумаги ходила? – спросила Ольга.
– Ходила, – сказала Эльжбета. – Не сама, у меня в городской управе есть человек, который за мной ухаживал в позапрошлом году и до сих пор надеется. Дом номер девять по Каменной стоит за родом.
Она помолчала, и это молчание она держала нарочно, потому что умела продавать.
– За родом, который пресёкся, – сказала она. – Девять лет назад. Записан по недвижимости в казённую опись как выморочный, а в опись почему-то не вошёл, потому что до передачи ему назначен сторож и содержание, и содержание платится по сей день.
Ольга села.
– Из какого счёта? – сказала она.
– Того я не узнала, – сказала Эльжбета. – Я узнала другое, а это, я полагаю, вам понравится больше. Я велела своему человеку поглядеть, много ли в столице таких домов.
– Много?
– Четыре, – сказала Эльжбета. – Четыре дома, четыре пресёкшихся рода, все четыре с назначенным сторожем и содержанием, все четыре топятся, и ни в одном никто не живёт. Один на Каменной, один за Пятью Мостами, два на той стороне.
Она села наконец, потому что кончила.
– И вот теперь скажите мне, Калитин, – проговорила она, – отчего люди, у которых нет лица, живут в домах, за упокой которых кто-то платит.
***
Глеб не ответил.
Он сидел, положив руки на стол, и глядел на скатерть, и Ольга после говорила, что у него в тот момент стало то самое лицо, по которому она в июле не могла понять, греет он или считает.
Заговорила Аглая.
Она заговорила от печи, не двигаясь с места, и голос у неё был не тот, каким она говорила обычно.
– Артёма позови, – сказала она. – И тетрадь.
– Кривая.
– Позови, боярчик, – сказала Аглая. – Я тебе сейчас скажу одну вещь, а после мне надо будет, чтоб её проверили по бумаге, потому что я двенадцать лет живу с этой вещью и никогда её вслух не говорила, и я сама себе не верю.
Артёма позвали, и тетрадь принесли, и он сел с ней у окна, потому что свет уходил.
– Ищи вот что, – сказала Аглая. – Он писал по кострам. Где, в каком году, сколько было костей и была ли при них печать. Так?
– Так, – сказал Артём.
– Ищи те, где печать была, а костей не было.
Артём поднял голову.
– Как это?
– А так, – сказала Аглая. – Пепел разгребли, печать в пепле нашли, а костей не нашли вовсе. И в набело после того писали: сгорел дотла.
Артём стал листать.
Он листал долго, и в горнице никто ничего не говорил, и слышно было, как он ведёт пальцем и шевелит губами, и как за окном Захар считает овёс.
– Есть, – сказал он.
– Сколько?
– Пока три, – сказал Артём. – Двенадцатый год, за Кадниковом. Пятнадцатый, под Устюжной. Шестнадцатый, Никольское, наше.
Он перевернул ещё.
– Пять, – сказал он. – Семь. – Он остановился. – Дяденька Никодим тут на полях сам приписал. Мелко. «Восьмой такой».
– Читай.
– «Восьмой такой, – прочёл Артём. – Печать цела, костей нет, спрашивать не велено. Я спросил в девятом году один раз».
– И всё?
– И всё, – сказал Артём. – Дальше он писал про другое.
Он довёл тетрадь до конца и сложил руки.
– Одиннадцать, – сказал он. – За девятнадцать лет одиннадцать раз: печать в пепле есть, костей нету.
Аглая от печи сказала:
– А теперь я.
Она подошла и села к столу, и села тяжело, что делала редко.
– Я на таком костре стояла, – сказала она. – Я тогда была в силе, при мастере, и меня ставили указывать. Мы жгли под Кадниковом бабу лет сорока, и она была наша, носительница, и её взяли за неделю, и она у нас в холодной сидела, и я ей носила воду.
Она положила руки на стол.
– Жгли ночью, – сказала она. – Костёр большой, дров не жалели, и стояли мы кругом, и мастер читал. А как прогорело, нам велели отойти и не разгребать. Я тогда подумала, что это по чину: не наше дело, пусть приказные. А приказные не разгребали тоже. Приехали двое чужих, при них третий, и разгребали они сами, и увезли то, что нашли, в железном ящике.
– Ты видела, что нашли? – сказал Глеб.
– Я видела ящик, – сказала Аглая. – А бабу я видела в холодной, и у неё было лицо. – Она поглядела на Глеба. – Про это я двенадцать лет и молчу, боярчик. Она сидела в холодной, орала, плакала, просила пить, ругалась. Живая баба с лицом. А через день от неё остался пепел, в котором не было костей, и никто не удивился.
Она помолчала.
– Их не жгут, – сказала она. – Носителей не жгут, милый мой. Костёр – это для нас, для тех, кто стоит кругом и указывает. Чтоб мы знали, чем кончают, и служили усерднее. А самих их куда-то берут.
Эльжбета сидела очень прямо.
– Куда? – сказала она.
– В дом, где топят и никто не живёт, – сказала Аглая.
***
Глеб встал от стола и подошёл к окну.
Он стоял там недолго, спиной, и после этого повернулся, и Ольга видела, что он делает: он поднял левую руку, взял себя за кисть правой рукой, нашёл жилу и стал считать, глядя в пол.
– Калитин, – сказала Эльжбета. – Вы что делаете?
– Считаю, – сказал Глеб.
– Что вы считаете?
– Себя, – сказал Глеб.
Он досчитал, отпустил и сел обратно.
– Слушайте меня, все четверо, – сказал он. – Я вам сейчас скажу вслух то, что мы сложили, и скажу до конца, потому что недосказанное потом растёт по-своему. Ежели я где ошибусь, поправляйте сразу.
– Говори, – сказала Аглая.
– Носитель Перенятия – это склад, – сказал Глеб. – Не оружие, не вор. Склад, куда можно ссыпать чужую Силу и в котором она лежит и не гаснет. Ты мне это сказала по весне своими словами: не карман, а горсть. Единственное в свете, чем гаснущую Силу можно собрать назад.
– Сказала.
– Стало быть, носитель – самая дорогая вещь на земле для того, кто боится Увядания, – сказал Глеб. – И жечь его – это как жечь единственное ведро над пересыхающим колодцем. Никто этого делать не станет.
– Не станет, – сказала Аглая.
– Значит, костры – это не казнь, – сказал Глеб. – Это склад по документам. Человека берут, показывают его смерть при сорока свидетелях, пишут набело «сгорел дотла», и с этого часа его нет ни в одной книге. А сам он живой и лежит там, где топят круглый год.
Он поглядел на Эльжбету.
– И его едят, – сказал он.
Эльжбета не шевельнулась.
– Долго, – сказал Глеб. – Не за один раз: если бы можно было за один раз, дома бы не топили годами и не возили бы еду из трактира. Его держат живым и берут понемногу, потому что горсть работает, покуда в ней есть, кому держать. И когда из человека вынуто всё, остаётся то, что вы четыре раза видели у себя в гостиной.