Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Долго ещё? – спросил наставник.

– Минуту.

– Откуда вы знаете?

– Ниоткуда. Это я себе говорю, чтоб не суетиться.

Через минуту Сёмка обмяк, дыхание выровнялось, синева сошла, веки дрогнули.

– Всё, – сказал Глеб. – Живой.

Он посидел ещё немного на коленях, не отпуская запястья. Пульс выравнивался медленно, толчками, как выравнивается вода в ведре, которое перестали нести. Зал стоял и молчал. Студенты, наставник, сбежавшиеся из коридора. Смотрели не как на бездаря.

– Как ты узнал, что делать, Калитин? – выговорил наставник, и в голосе старого мага было растерянное уважение. – Откуда?

Глеб поднялся и вытер руки.

– У нас в доме был старый лекарь, при отце ещё. Я при нём вертелся мальцом.

– И запомнил?

– Запомнил, что дать дышать да не дать расшибиться. Тут хитрости нет. Любой бы смог, кто видел.

– Не любой, – тихо сказал наставник. – Ой не любой.

Он говорил правду. Одарённые умеют звать лекаря. Умеют держать. Умеют стоять и глядеть. А что делать в те три минуты, покуда лекарь идёт, не умеет никто, потому что этому не учат ни в одной Академии. Я сорок лет Силу преподаю, а сам растерялся.

***

Сёмку унесли, и Глеб пошёл мыть руки. Наставник увязался следом.

– Калитин.

– Что?

– Ты почему за лекарем не побежал, как все?

– Потому что до него бежать три минуты туда и три обратно.

– И что?

– И то, что у парня было меньше. Когда времени нет, зовут не того, кто умеет лучше. Зовут того, кто ближе.

Старик постоял.

– Ты и вправду не робел.

– Робеть буду вечером. Это со мной всегда так: сперва делаю, потом трясёт.

– Ишь ты.

Он ушёл, а Глеб остался у бадьи. Вода была ледяная. Он тёр пальцы и ловил себя на том, чего давно не чувствовал. Не расчёта. Не выгоды. Того, что руки помнят главное ремесло.

– Вот зачем я и нужен, – сказал он вслух пустой умывальне. – Не Силу красть.

К вечеру вся Академия знала: бездарь Калитин вытащил Сёмку, когда сильные стояли столбом. Слух пошёл другой, не прежний ядовитый. С удивлением.

– Не Силой, – говорили в галерее.

– А чем?

– Руками. Руками и головой.

Кому-то это понравилось. Кого-то, наоборот, задело – особенно тех, кто привык мерить человека рангом.

***

Вечером в закрытом отделе Ольга встретила его иначе.

– Весь курс гудит.

– Погудит и перестанет.

– Ты мог не лезть, – сказала она, не открывая книги. – Бездарю выгодно не высовываться, ты сам это твердишь.

– Твержу.

– А бросился при всех. На виду. Рискуя, что начнут спрашивать, откуда ты столько знаешь.

– Начали.

– Вот именно. Так почему?

– Не думал про выгоду, – сказал Глеб, садясь. – Человек умирал. Я умею не дать умереть. Тут не считают, Ольга. Тут делают.

Она помолчала.

– Знаешь, я тебя весь месяц раскладываю.

– И как?

– Плохо. Говорю себе: расчётливый. Всё взвешивает, всех читает, играет людьми. – Она подняла глаза. – А ты бросился спасать нищего Сёмку, не посчитав.

– И что это значит?

– Вытаскивать для тебя важнее расчёта. Расчёт только броня поверх.

– Складно у тебя выходит.

– И это меняет дело, Калитин.

– Чем?

– Расчётливому я бы не доверилась до конца, как ни клянись. А тому, кто под расчётом такой, – можно. – Она снова взялась за перо. – Сегодня ты, сам того не зная, купил моё доверие крепче, чем вчерашней тайной.

***

Возвращался он тёмными галереями, и его ждали. Эльжбета. Одна, без стайки, в тени у поворота.

– Калитин. Стой. Разговор.

– Слушаю.

– Я слышала про Сёмку.

– Ну.

– Как ты его вытащил. – Лицо у неё было непривычно серьёзное, без капризной маски. – Знаешь, что я подумала?

– Скажи.

– Что будь там я на месте того, кто перегорел, – меня бы тоже обступили и глазели, как я подыхаю.

– Отчего?

– Оттого, что в этой Академии все умеют жечь и никто не умеет спасать. – Она дёрнула плечом, будто злясь на себя за откровенность. – Неважно. Я не за этим.

– А за чем?

– Спросить прямо. Раз уж ты не пустышка. – Она подняла на него глаза. – Ты идёшь на турнир за победой? Или за чем-то ещё?

– За победой. И чтобы кое-кому кое-что доказать.

– Кому?

– Не тебе.

Эльжбета усмехнулась.

– Я тоже иду за победой. И я привыкла получать, что хочу. Всегда.

– Верю.

– Но если на арене мне попадёшься ты…

– А ты хочешь, чтоб попался?

– Хочу. – Она шагнула ближе, глядя снизу вверх. – И тогда я хочу настоящего боя. Не поддавков и не жалости к девице. Бей в полную силу, чем там у тебя есть.

– Отчего это тебе так важно?

– Оттого, что я… – Она запнулась, и щёки ей тронул румянец, злой, против воли. – Оттого, что впервые встретила того, об кого хочется удариться по-настоящему. Тьфу на тебя.

– Понял.

– Просто не разочаруй меня и на арене.

И ушла, быстро, почти убегая. Глеб постоял в темноте.

– Ну и что мне с этим делать, – сказал он вслух.

Никто не ответил. Он двинулся дальше и считал на ходу, потому что считать было привычнее, чем чувствовать. Ольга. Эльжбета. Таисья дома, рыжая, со своим невысказанным.

Три нити, и все три тянут. Двадцать лет он читал людей по дыханию и по тому, как они держат руку. А это читать не умел совсем.

– Ты, брат, лекарь, а не сваха, – сказал он себе. – Отложи.

И отложил. Только у самой двери каморки остановился. Старуха ему говорила: носитель Глотающей всегда один. Всякий, кого подпустишь, станет силой или слабостью. Он пересчитал. Ольга. Эльжбета, будь она неладна. Таисья. Демьян. Прохор. Аглая сама же. Шестеро.

– Кривая, – сказал он в темноту, – а ты, кажется, ошиблась.

***

А в закрытом отделе шла своя работа, и Ольга к ней прибавила своё.

– Я тебе кое-что скажу, Калитин, а ты не перебивай.

– Слушаю.

– Я третий вечер думаю про то, что ты вчера читал. – Она не подняла глаз от грамоты. – Про годы.

– И что надумала?

– Что ты мне сказал не всё.

– Не всё.

– И не скажешь.

– Не скажу.

Ольга помолчала.

– Тогда одно условие. Когда станет плохо – ты скажешь. Не потом, не когда сляжешь. В тот день, когда сам заметишь.

– Зачем тебе?

– Затем, что я не хочу узнать об этом последней, – сказала она. – Как все узнают. По похоронам.

Глеб посмотрел на неё.

– Договорились.

– Смотри у меня.

***

За три дня вывесили сетку, и Академия загудела.

– Два круга общим зачётом, – читал вслух кто-то у доски. – После них восьмерых лучших к поединкам.

– А там жребий?

– А там жребий.

– А кто в восьмёрку метит? – спросил Глеб.

– Все сильные, – сказала Ольга. – Аскольд, само собой. Эльжбета.

– Дальше.

– Гордей-земляник. Медлительный, а крепкий: сдвинуть нельзя.

– Ещё.

– Снежана, водница. Тихая, увёртливая и злее, чем кажется. И ещё четверо покрепче из середины.

– Восьмеро на восемь мест.

– Восьмеро, – кивнула она. – А ты девятый.

Глеб сидел над сеткой в закрытом отделе, когда Ольга глянула через плечо.

– Тебя не пустят.

– Даже если по баллам влезу?

– Даже если влезешь. Найдут предлог.

– Обоснуй.

– Аскольд из кожи вылезет, чтоб бездаря не допустили. Это унизит его покровителя: в восьмёрке сильнейших – какая-то Пыль. Надавит на судей через род, и тебя задвинут.

– Я посчитал, – сказал Глеб. – Трезво, без обмана себя.

– Считай вслух.

– Первый круг – владение, не мощь. Проползу на нижнюю ступень точностью, если Векша оценит.

– Допустим.

– Второй возьму высоко. Может, и первым.

– А третий?

– А третий меня сомнёт. – Он поднял глаза. – По сумме двух первых я в восьмёрку влезаю. Едва, но влезаю.

– Значит, второй круг мне надо взять не просто высоко.

– А как?

– Так, чтоб задвинуть стало нельзя. Чтоб при полном зале отказать мне значило признать, что судьи струсили.

1406
{"b":"982732","o":1}