– Долго ещё? – спросил наставник.
– Минуту.
– Откуда вы знаете?
– Ниоткуда. Это я себе говорю, чтоб не суетиться.
Через минуту Сёмка обмяк, дыхание выровнялось, синева сошла, веки дрогнули.
– Всё, – сказал Глеб. – Живой.
Он посидел ещё немного на коленях, не отпуская запястья. Пульс выравнивался медленно, толчками, как выравнивается вода в ведре, которое перестали нести. Зал стоял и молчал. Студенты, наставник, сбежавшиеся из коридора. Смотрели не как на бездаря.
– Как ты узнал, что делать, Калитин? – выговорил наставник, и в голосе старого мага было растерянное уважение. – Откуда?
Глеб поднялся и вытер руки.
– У нас в доме был старый лекарь, при отце ещё. Я при нём вертелся мальцом.
– И запомнил?
– Запомнил, что дать дышать да не дать расшибиться. Тут хитрости нет. Любой бы смог, кто видел.
– Не любой, – тихо сказал наставник. – Ой не любой.
Он говорил правду. Одарённые умеют звать лекаря. Умеют держать. Умеют стоять и глядеть. А что делать в те три минуты, покуда лекарь идёт, не умеет никто, потому что этому не учат ни в одной Академии. Я сорок лет Силу преподаю, а сам растерялся.
***
Сёмку унесли, и Глеб пошёл мыть руки. Наставник увязался следом.
– Калитин.
– Что?
– Ты почему за лекарем не побежал, как все?
– Потому что до него бежать три минуты туда и три обратно.
– И что?
– И то, что у парня было меньше. Когда времени нет, зовут не того, кто умеет лучше. Зовут того, кто ближе.
Старик постоял.
– Ты и вправду не робел.
– Робеть буду вечером. Это со мной всегда так: сперва делаю, потом трясёт.
– Ишь ты.
Он ушёл, а Глеб остался у бадьи. Вода была ледяная. Он тёр пальцы и ловил себя на том, чего давно не чувствовал. Не расчёта. Не выгоды. Того, что руки помнят главное ремесло.
– Вот зачем я и нужен, – сказал он вслух пустой умывальне. – Не Силу красть.
К вечеру вся Академия знала: бездарь Калитин вытащил Сёмку, когда сильные стояли столбом. Слух пошёл другой, не прежний ядовитый. С удивлением.
– Не Силой, – говорили в галерее.
– А чем?
– Руками. Руками и головой.
Кому-то это понравилось. Кого-то, наоборот, задело – особенно тех, кто привык мерить человека рангом.
***
Вечером в закрытом отделе Ольга встретила его иначе.
– Весь курс гудит.
– Погудит и перестанет.
– Ты мог не лезть, – сказала она, не открывая книги. – Бездарю выгодно не высовываться, ты сам это твердишь.
– Твержу.
– А бросился при всех. На виду. Рискуя, что начнут спрашивать, откуда ты столько знаешь.
– Начали.
– Вот именно. Так почему?
– Не думал про выгоду, – сказал Глеб, садясь. – Человек умирал. Я умею не дать умереть. Тут не считают, Ольга. Тут делают.
Она помолчала.
– Знаешь, я тебя весь месяц раскладываю.
– И как?
– Плохо. Говорю себе: расчётливый. Всё взвешивает, всех читает, играет людьми. – Она подняла глаза. – А ты бросился спасать нищего Сёмку, не посчитав.
– И что это значит?
– Вытаскивать для тебя важнее расчёта. Расчёт только броня поверх.
– Складно у тебя выходит.
– И это меняет дело, Калитин.
– Чем?
– Расчётливому я бы не доверилась до конца, как ни клянись. А тому, кто под расчётом такой, – можно. – Она снова взялась за перо. – Сегодня ты, сам того не зная, купил моё доверие крепче, чем вчерашней тайной.
***
Возвращался он тёмными галереями, и его ждали. Эльжбета. Одна, без стайки, в тени у поворота.
– Калитин. Стой. Разговор.
– Слушаю.
– Я слышала про Сёмку.
– Ну.
– Как ты его вытащил. – Лицо у неё было непривычно серьёзное, без капризной маски. – Знаешь, что я подумала?
– Скажи.
– Что будь там я на месте того, кто перегорел, – меня бы тоже обступили и глазели, как я подыхаю.
– Отчего?
– Оттого, что в этой Академии все умеют жечь и никто не умеет спасать. – Она дёрнула плечом, будто злясь на себя за откровенность. – Неважно. Я не за этим.
– А за чем?
– Спросить прямо. Раз уж ты не пустышка. – Она подняла на него глаза. – Ты идёшь на турнир за победой? Или за чем-то ещё?
– За победой. И чтобы кое-кому кое-что доказать.
– Кому?
– Не тебе.
Эльжбета усмехнулась.
– Я тоже иду за победой. И я привыкла получать, что хочу. Всегда.
– Верю.
– Но если на арене мне попадёшься ты…
– А ты хочешь, чтоб попался?
– Хочу. – Она шагнула ближе, глядя снизу вверх. – И тогда я хочу настоящего боя. Не поддавков и не жалости к девице. Бей в полную силу, чем там у тебя есть.
– Отчего это тебе так важно?
– Оттого, что я… – Она запнулась, и щёки ей тронул румянец, злой, против воли. – Оттого, что впервые встретила того, об кого хочется удариться по-настоящему. Тьфу на тебя.
– Понял.
– Просто не разочаруй меня и на арене.
И ушла, быстро, почти убегая. Глеб постоял в темноте.
– Ну и что мне с этим делать, – сказал он вслух.
Никто не ответил. Он двинулся дальше и считал на ходу, потому что считать было привычнее, чем чувствовать. Ольга. Эльжбета. Таисья дома, рыжая, со своим невысказанным.
Три нити, и все три тянут. Двадцать лет он читал людей по дыханию и по тому, как они держат руку. А это читать не умел совсем.
– Ты, брат, лекарь, а не сваха, – сказал он себе. – Отложи.
И отложил. Только у самой двери каморки остановился. Старуха ему говорила: носитель Глотающей всегда один. Всякий, кого подпустишь, станет силой или слабостью. Он пересчитал. Ольга. Эльжбета, будь она неладна. Таисья. Демьян. Прохор. Аглая сама же. Шестеро.
– Кривая, – сказал он в темноту, – а ты, кажется, ошиблась.
***
А в закрытом отделе шла своя работа, и Ольга к ней прибавила своё.
– Я тебе кое-что скажу, Калитин, а ты не перебивай.
– Слушаю.
– Я третий вечер думаю про то, что ты вчера читал. – Она не подняла глаз от грамоты. – Про годы.
– И что надумала?
– Что ты мне сказал не всё.
– Не всё.
– И не скажешь.
– Не скажу.
Ольга помолчала.
– Тогда одно условие. Когда станет плохо – ты скажешь. Не потом, не когда сляжешь. В тот день, когда сам заметишь.
– Зачем тебе?
– Затем, что я не хочу узнать об этом последней, – сказала она. – Как все узнают. По похоронам.
Глеб посмотрел на неё.
– Договорились.
– Смотри у меня.
***
За три дня вывесили сетку, и Академия загудела.
– Два круга общим зачётом, – читал вслух кто-то у доски. – После них восьмерых лучших к поединкам.
– А там жребий?
– А там жребий.
– А кто в восьмёрку метит? – спросил Глеб.
– Все сильные, – сказала Ольга. – Аскольд, само собой. Эльжбета.
– Дальше.
– Гордей-земляник. Медлительный, а крепкий: сдвинуть нельзя.
– Ещё.
– Снежана, водница. Тихая, увёртливая и злее, чем кажется. И ещё четверо покрепче из середины.
– Восьмеро на восемь мест.
– Восьмеро, – кивнула она. – А ты девятый.
Глеб сидел над сеткой в закрытом отделе, когда Ольга глянула через плечо.
– Тебя не пустят.
– Даже если по баллам влезу?
– Даже если влезешь. Найдут предлог.
– Обоснуй.
– Аскольд из кожи вылезет, чтоб бездаря не допустили. Это унизит его покровителя: в восьмёрке сильнейших – какая-то Пыль. Надавит на судей через род, и тебя задвинут.
– Я посчитал, – сказал Глеб. – Трезво, без обмана себя.
– Считай вслух.
– Первый круг – владение, не мощь. Проползу на нижнюю ступень точностью, если Векша оценит.
– Допустим.
– Второй возьму высоко. Может, и первым.
– А третий?
– А третий меня сомнёт. – Он поднял глаза. – По сумме двух первых я в восьмёрку влезаю. Едва, но влезаю.
– Значит, второй круг мне надо взять не просто высоко.
– А как?
– Так, чтоб задвинуть стало нельзя. Чтоб при полном зале отказать мне значило признать, что судьи струсили.