– Видишь? – сказала Ольга.
– Вижу.
– И что теперь?
– Теперь я с ним поговорю.
– С Аскольдом?
– С Гордеем.
Глеб перевёл взгляд на Гордея. Громадный медлительный парень с тяжёлым простоватым лицом стоял, набычившись, и на него не смотрел. Смотрел в землю. И вот это было важнее усмешки.
Гордей не злодей. Гордей орудие. Крепыш, которому велели, и он сделает, потому что велел сильный и потому что посулили.
А сделает через стыд. Человек, который бьёт через стыд, бьёт хуже того, кто бьёт от сердца. Это можно было использовать. Он подошёл к землянику сам, перед боем. Не таясь, при людях. Свет. Опять свет. На свету подлость даётся труднее.
– Гордей. На два слова.
Земляник вскинул голову и набычился ещё больше, но не ушёл.
– Чего тебе.
– Тебе велели меня покалечить.
Не вопрос. Утверждение. Гордей дрогнул и отвёл глаза.
– Не отпирайся, я не в обиду, – сказал Глеб ровно. – Я знаю, как это бывает. Сильный велел, посулил, отказать боязно.
– Ничего мне не велели.
– Хорошо. Тогда просто послушай, а после решишь сам. – Он выдержал паузу. – Весь зал вчера слышал мою просьбу смотреть за моими боями строго. Сотни глаз будут на нас с тобой.
– И что?
– И если меня покалечат не в бою, а сверх боя, это увидят все. И укажут.
– На кого?
– На тебя, Гордей. Не на того, кто послал: тот в стороне, чистенький. На тебя. Ты сядешь за увечье, ты будешь изгоем, а он отвернётся и забудет, что посылал.
Гордей молчал.
– Так всегда с орудиями, – сказал Глеб. – Сломал – выбросил.
– Ты почём знаешь, что укажут на меня, – сказал Гордей наконец.
– Потому что всегда указывают на руку, а не на голову. Голову не видно, а рука вот она.
– Он сказал, прикроет.
– Он сказал.
Гордей засопел.
– Он сказал, – повторил Глеб, – а ты подумай, чем прикроет. Словом? Так слово к делу не подошьёшь. Родом? Так род у него свой, а не твой.
– Я тебе не грожу, – закончил Глеб мягче. – Я тебе добра желаю, как ни странно. Бейся честно, в полную силу, как и положено. Победишь – твоя слава, я слова не скажу. Только не бери на себя чужую подлость. Не стоит чужой посул твоей свободы.
И отошёл, оставив его переваривать.
***
Ристалище очистили, и зал набился битком. Все знали про вчерашнюю просьбу бездаря, все чуяли, что за этим боем стоит больше, чем турнир, и смотрели в оба.
точно как Глебу было нужно. Он вышел на утоптанный круг. Напротив встал Гордей – громадный, тяжёлый, и земля под его ногами уже отзывалась дрожью. Земляная Сила.
Он мог поднять камень, обрушить пласт, сковать ноги каменной хваткой из самой земли. Медленный, а крепкий как стена, и опасный, если подойти близко и дать себя зацепить.
Глеб оглядел его врачебным взглядом. Тяжёлый верх, короткая шея, широкая спина. Такой силён на месте и плох в движении.
Дышит ртом. Выходило, что дыхалки надолго не хватит. Стоит на обеих ногах, вес не переносит. Поворачивается всем телом, бедро почти не ведёт. Стало быть, вертеться вокруг него можно.
Распорядитель махнул. И Глеб сразу понял: слушал. Земляник пошёл вперёд и поднял Силу, а бил не в полную злость. Бил как на турнире: тяжело, серьёзно, в рамках.
Метил каменной хваткой в ноги, чтобы обездвижить и положить; хребет оставлял целым. Слова легли. Это меняло всё. Теперь требовалось выиграть поединок головой, жизнь уже не стояла на кону. Глеб не стоял.
Земля под ним дрожала и вспучивалась, а он двигался: уход с линии, перекат, рывок вбок. Он читал по дрожи, где вспучит, и уходил за миг до. Месяц на манекенах не прошёл зря: тело само находило угол. Первый пласт вспучился под ним слева, и Глеб успел уйти вправо, потому что дрожь пошла раньше камня.
Второй – прямо под ноги, и он перекатился, и песок набился в рукав. На третьем земля схватила его за щиколотку, коротко и жёстко, и он рванул ногу прежде, чем хватка отвердела, и оставил в камне подошву.
Дальше он бегал в одном сапоге, и это было даже лучше: босая нога чуяла дрожь раньше обутой. Гордей бил тяжело и мощно – и бил в пустоту, туда, где Глеб только что был.
Зал загудел. Никто не ждал, что Пыль будет так уходить от Скалы. Глеб не отвечал ни разу. Он не пустил ни искры – ни дыма, ни вспышки, ничего из того, что готовил месяц.
Приберёг. Показывать огонь при полном зале и при судьях, когда можно выиграть без него, было бы дурно вдвойне: и козырь потратишь, и лишний раз напомнишь всем, что бездарь с чужим огоньком.
Он выигрывал ногами. А Глеб ждал своего. Не попадая, Гордей начал злиться и уставать. Земляная Сила выпивала его, как всякая выпивает носителя, а потраченная впустую – вдвое.
Марево над ним тускнело, дыхание тяжелело, удары замедлялись. Глеб изматывал силача, заставляя бить впустую. Ровно как задумывал против таранной мощи. И когда Гордей, выдохшийся, замешкался после очередного промаха – на тот самый миг, что даёт усталость, – Глеб ударил.
Не Силой. Подскочил вплотную, под занесённую руку, в ту близь, где земляная мощь бесполезна, потому что не размахнёшься. И всадил короткий точный удар под дых, в солнечное сплетение. В тот узел, где у человека вышибает воздух и подламывается всё тело, каким бы он ни был рангом.
Хирург знал это сплетение лучше, чем земляник знал свою землю. Гордей охнул, переломился пополам, и громадное тело осело на колени. Сила его погасла сама. Не вздохнёшь – не сотворишь. Глеб мог добить. Узел под ухом, и парень лёг бы. Не стал.
Отступил на шаг и сказал ровно, в наступившей тишине, так, чтоб слышали судьи:
– Сдавайся, Гордей. Ты не можешь вздохнуть, а без вздоха нет Силы. Бой кончен.
Гордей хватал воздух.
– Не позорься лёжа, – сказал Глеб. – Сдайся на колене. Это честнее.
И тот поднял ладонь. Ристалище взорвалось. Зал ревел – кто в возмущении, кто в восторге, но все на ногах. Бездарь уложил Скалу в честном бою, на глазах у всех. Глеб подошёл к Гордею и присел рядом на корточки.
– Дыши через нос. Не ртом. Ртом ты сейчас не надышишься, только голова закружится.
Земляник поглядел на него мутно.
– Ты чего.
– Ничего. Сплетение отпустит через минуту, оно всегда отпускает. – Глеб положил ладонь ему на спину между лопаток. – И не сутулься, распрямись. Так грудь легче ходит.
Гордей послушался. Задышал носом, и через полминуты лицо у него стало живое.
– Ты меня зачем лечишь-то, – буркнул он. – Я ж тебя ломать шёл.
– И руку ему сохранил.
– Не сломал.
– Вот за это и лечу, – сказал Глеб и поднялся.
Такого Академия не видела. Векша среди судей кивал, и в глазах у него было то же мастерское одобрение, что и накануне. Глеб стоял посреди арены, мокрый, и переводил дух.
Он поймал взгляды. Ольги – сияющий, и в нём была уже неприкрытая гордость. Эльжбеты – горящий азартом. И Аскольда – чёрный, перекошенный.
Его ход провалился. Орудие подвело. Выходило, что придётся самому. Глеб прислушался к Зерну и едва не пошатнулся: так дрогнул уголёк. Он стоял у самой кромки, дрожа, как капля на краю. Не хватало последнего. Не сейчас, – подумал он, уходя с арены под рёв зала.
– Выходит, дальше.
Когда прижмёт по-настоящему. Распорядитель объявил: четвертьфинал пройден, следующие поединки после полудня. Восьмёрка ужалась до четырёх, и Глеб был среди них.
А где-то в этой четвёрке ждали и Эльжбета, и Аскольд, с которым жребий рано или поздно его сведёт. И сведёт непременно, тут Глеб не сомневался. Аскольду теперь надо было сойтись с бездарём самому.
На глазах у всех. И раздавить лично, раз чужие руки подвели. Он сошёл с ристалища, и навстречу шагнула Эльжбета. Не таясь, при людях.
– Ты уложил Гордея.
– Уложил.
– Скалу. Голыми руками и одним ударом. – Глаза у неё горели. – Я смотрела во все глаза и всё равно не поняла, как.
– А что тут понимать.
– Ты не дрался с его Силой, – сказала она. – Ты дрался с ним самим. С его телом. С усталостью.