Через сорок минут крышка капсулы отъехала в сторону. Мендоса сел, мокрый от смеси пота, геля и собственной крови, но уже способный двигаться без оглушающей боли. На противоположной стене сам собой включился большой экран. На нём появилось знакомое, странное лицо Кракена. Глаза его были огромными, немигающими, как у глубоководной рыбы.
Кракен наклонил голову набок и заговорил своим высоким, вибрирующим голосом, выворачивая слова наизнанку:
— Притащил ты кого, хм? Не труп. Живого. Интересно это очень.
Мендоса провёл ладонью по лицу, стирая засохшую кровь.
— Сам толком не знаю, — ответил он хрипло. — Но этот человек… он знает про некоего Морозова. Называл его по фамилии. И говорил, что больше не может выполнять квоты на детей.
Кракен замер. Его огромные глаза расширились ещё сильнее. На лице появилось выражение, которое у нормального человека называлось бы жадным, почти голодным интересом.
— Морозова, говоришь? — медленно протянул он, растягивая каждый звук. — О-о-о… Ценное это. Очень ценное.
Он помолчал секунду, а потом улыбнулся — странной, нечеловеческой улыбкой.
— Слушай меня, Мендоса. Весь долг твой списать я готов. Совсем. Если позволишь ты мне при допросе этом присутствовать. Вопросы свои задать. Важные вопросы. Очень.
Мендоса смотрел на экран, не мигая. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Присутствуй. Задавай свои вопросы. Но я веду допрос.
Кракен на экране замер. Его глаза расширились до предела, а потом… будто что-то щёлкнуло внутри. Он моргнул, резко тряхнул головой, и когда заговорил снова, голос его стал совершенно нормальным — низким, быстрым, с лёгким техасским акцентом, полным возбуждения:
— Отлично. Просто отлично, — выпалил он, подавшись так близко к камере, что лицо заняло почти весь экран. — Ты даже не представляешь, насколько это важно. Этого Морозова я уже много лет пытаюсь найти. Если твой «язык» действительно с ним работал, мы можем вытащить кое-что такое, от чего у всего мира крышу снесёт.
Кракен говорил быстро, почти захлёбываясь, как человек, дорвавшийся до долгожданной добычи.
— Я подключусь к твоему каналу через час-полтора. Буду молчать, пока ты не разрешишь. Но когда разрешишь — я задам ему несколько вопросов. И если он ответит… считай, что твой долг полностью списан. Даже больше — я тебе ещё должен останусь.
Он оскалился в хищной, довольной улыбке.
— Договорились, майор?
— Договорились.
Кракен кивнул, явно довольный, и уже совсем по-человечески добавил:
— Тогда до связи. Приводите его в порядок. Ты ему ваше стандартное оглушающее вкатил, что ли?
— Да, а что? — хмуро буркнул Мендоса.
— Мясники вы, вот что, — фыркнул Кракен. — Нормальным людям такое колоть…Ладно, не беда. Элиас! Элиас!
— Да тут я, шеф! — отозвался тот откуда-то сзади.
— Полную очистку крови и ЦНС ему проведи, а то он сейчас и имени своего не вспомнит. Я через три часа вернусь, должен успеть. Хоакин, поправка, не час, а три. Иди книжку почитай, что ли. Отключаюсь!
Экран погас.
Элиас и двое его помощников аккуратно вытащили из капсулы обмякшее тело Хантера. Американец был все ещё без сознания, лицо бледное, на шее и запястьях виднелись свежие следы от инъекций. Кровь ему очистили, наркотики нейтрализовали, но организм всё ещё боролся с последствиями сильного химического удара.
Его усадили на металлический стул и крепко зафиксировали пластиковыми стяжками. Мендоса стоял чуть в стороне — давно без брони, в простой тёмной гражданской одежде, с кружкой ароматного кофе в руках. В воздухе пахло озоном, антисептиком и кофе.
Когда Хантер начал приходить в себя, Мендоса шагнул вперёд и резким движением сорвал с его головы светонепроницаемый мешок.
Американец резко вдохнул, моргая от яркого белого света. Лицо его было серым, губы дрожали.
— Вы… ты кто такой? — хрипло выдавил он, пытаясь сфокусировать взгляд на высокой фигуре перед собой. Мендоса шагнул ближе, нависая над Хантером всей своей массивной фигурой. Голос его был низким, тяжёлым, пропитанным угрозой:
— Я задаю вопросы. А ты отвечаешь. Быстро и честно. Иначе я начну отрезать от тебя по кусочку, пока ты не станешь более разговорчивым. Понял? – и сопроводил свои слова резким ударом под дых.
Но в этот момент из динамика под потолком раздался высокий, вибрирующий голос Кракена:
— Стой. Стой-стой-стой.
Мендоса замер, сжав кулак. На его лице мелькнуло явное раздражение.
— Ты же сказал — не будешь лезть, — процедил он, глядя на экран.
Кракен усмехнулся.
— Я сказал «не буду лезть», а не «молчать в тряпочку». Отойди чуть в сторону, майор. С таким подходом ты его раньше времени в овощ превратишь. Всё-таки мясники вы там, у себя в Ордене.
Мендоса нехотя отступил на шаг, скрестив руки на груди, но недовольство с лица не исчезло. Кракен наклонился ближе к камере, его огромные глаза блестели от возбуждения.
— Мистер Хантер… Дэвид. Можно я буду звать вас Дэвид? Отлично. Скажите мне… как именно вы связаны с Артёмом Морозовым? Ну или с кем-то из его окружения. Что за квоты? Рассказывайте.
— Я… я не понимаю, о чём вы…
— Понимаете, — мягко перебил Кракен. — Вы произносили его имя по телефону. Мой друг ясно это слышал: «Мистер Морозов, я больше так не могу». Очень трогательно. Так вот. Рассказывайте всё. Что за квоты, какие дети? Как вы работаете с мистером Морозовым?
Кракен улыбнулся — широко и дружелюбно.
— Не заставляйте меня просить сеньора Хоакина быть… убедительным. Он очень хорошо это умеет, поверьте. А я хочу услышать ответы по-хорошему.
Хантер тяжело дышал, по его виску стекала капля пота. Он облизнул пересохшие губы и заговорил срывающимся голосом:
— Вы показали мне лица. Вы называли при мне имена и звания. Я не идиот. Вы всё равно меня убьёте. Зачем мне говорить?
Кракен на экране слегка наклонил голову.
— Умирать, мистер Хантер, можно по-разному, — спокойно заметил он. — Можно быстро и безболезненно. А можно… очень долго и неприятно. Есть, впрочем, еще разные варианты - он сделал едва заметный жест кому-то за кадром. Сзади Хантера тихо зажужжал механизм. Американец повернул голову — и резко отшатнулся, насколько позволяли стяжки. Глаза его расширились от ужаса. На небольшом столике позади него стоял компактный ментоскоп — орденской разработки, узнаваемый по характерному чёрно-серебристому корпусу и символике. Серебристые нити нейроконтактов хмуро и как-то голодно поблескивали в свете ламп.
— Вы… вы из Ордена… — прошептал Хантер побелевшими губами.
— Неважно, из кого я. Важно, что мы могли бы вытащить из вас всё и так – быстро, хоть и немного грязновато. Но вы можете быть нам полезны в будущем, мистер Хантер. Поэтому у вас есть два варианта.
Кракен поднял два пальца.
— Первый: вы рассказываете всё под ментоскопом. Мы получаем информацию. А вы… ну, вы сами знаете, что с людьми бывает после процедуры. Говорят, некоторые всё же остаются в сознании, даже после окончания. Представляете, как это – понимать, что тело медленно забывает, как дышать?
Хантер судорожно сглотнул.
— Второй вариант, — продолжил Кракен ласково. — Вы сотрудничаете. Добровольно и подробно. Мы придумываем вам достоверную легенду, возвращаем на место, и… вы знаете, что Орден не забывает оказанных услуг. Вы продолжаете работать, как и работали, но уже немножко с другими людьми. Выбирайте, Дэвид. Время идет, Дэвид. Тик-так.
Хантер долго молчал, тяжело дыша. Взгляд его метался между экраном и страшным прибором позади. Наконец он опустил голову и едва слышно прошептал:
— Я… я расскажу
Кракен удовлетворённо откинулся назад.
— Отличный выбор, мистер Хантер.
Хантер сидел на стуле, дрожа всем телом. Лицо его было мокрым от пота, глаза бегали от Мендосы к экрану и обратно. После очистки крови и нейтрализаторов он уже достаточно пришёл в себя, чтобы понимать: от него ждут полной правды.