– Барин, – сказал от порога Захар и остановился с открытым ртом.
– Что стоишь? Зови всех. Совет.
Собрались быстро.
Глеб сидел во главе стола, ел кашу – первый раз за две недели ел с охотой – и говорил, и то, что он говорил, было толково.
Он велел разобрать подводу и обжечь ободья, чтоб не признали. Велел Никодима поселить в дальней избе, отдельно, и приставить к нему Артёма писать под диктовку, покуда Печатник жив, всё, что тот помнит про подворья, чины и обычаи. Велел ходока допрашивать по два часа утром и по два вечером, не более, потому что усталый начинает придумывать. Велел Стужину выставить дозоры не на гребень, а на гать, потому что с гати придут раньше.
Всё это было верно.
Таисья сидела с краю и глядела на него.
– Дальше, – сказал Глеб. – Гари.
Стужин поднял голову.
– Что Гари, барин?
– В Гарях при кабаке живёт баба с дитём, и это, скорее всего, Дмитриева жена с мальцом либо Игнатова дочь. – Глеб отставил миску. – Я вчера думал послать туда людей. Нынче не пошлю.
В горнице стало тихо.
– Отчего? – спросил Захар.
– Оттого, что это семь человек на четыре дня и верных два трупа при том, что двор нынче голый, – сказал Глеб. – Мы вытащим бабу с дитём, а через неделю сюда придут с гати, и я буду держать крышку без Стужиновых людей, потому что они полягут в Гарях за чужого ребёнка. Это дурной размен. Я его вчера считал неверно, потому что был не в себе.
Он сказал это спокойно, без нажима, как говорят очевидное.
– Дмитрий с Игнатом своё сделали, – прибавил он. – Им я не обещал.
Аглая у печи медленно опустила руки.
– Не обещал, – повторила Таисья.
– Не обещал, – согласился Глеб. – Я Дмитрию прямо сказал: не обещаю. Он сам подтвердил.
Это была правда.
Он сказал это плотнику слово в слово, у поленницы, три дня назад: не обещаю. И плотник ответил: а ты и не обещай, ты уж лучше просто сделай.
Второй половины Глеб не произнёс.
– Дальше, – сказал он. – Ходок вчера начал говорить, и говорит охотно. Аглая, ты его слушала. Что взяла?
Аглая не сразу ответила.
– Взяла, – сказала она наконец, не сводя с него глаза. – Он говорил про кольцо. Кто кому платил, за что и с какого году.
– Имена?
– Имена. – Она помолчала. – И одно имя, боярчик, тебе будет надо услышать самому, потому что я его записывать не стала.
– Говори.
– Он говорит, что тринадцать лет назад в вашем дому был человек, который отпер им ворота в ночь, когда убили твоих. Не чужой. Свой, дворовый. Кучер.
Глеб положил ложку.
Ворота на этом дворе были те же самые. Их не меняли: сруб горел, а створы уцелели, и засов на них стоял старый, кованый, с приклёпанной внизу полосой, и ходил он туго, с одним и тем же коротким скрежетом, который Глеб слышал каждый вечер весь этот год, когда Стужин запирал на ночь.
В ту ночь этот засов отодвинула чья-то рука изнутри.
– Степан, – сказал он.
– Степан.
– Он жив?
– Жив, – сказала Аглая. – Ходок говорит: жив, при деле и на жалованье. И жалованье ему платят по сей день, чтоб молчал. И знаешь, кто платит?
– Кто?
– А вот это, – сказала Аглая, – он говорить отказался. Сказал: это, мол, дорого стоит, и я это приберегу.
Глеб посидел, глядя в стол.
Потом взял ложку и доел кашу.
– Хорошо, – сказал он. – Значит, будет чем его держать. Стужин, дозоры на гать. Захар, обод обжечь. Артём, к Печатнику. Все свободны.
Люди начали вставать.
Таисья не встала.
Она сидела и глядела на него, и рука у неё лежала на столе, и пальцы были сжаты в кулак так, что побелели костяшки.
Она видела всё, что он делал за это утро, и всё было верно.
Кроме одного.
Всё это время она знала этого человека. Она знала, как он молчит, как он берёт кружку, как он читает людей руками и как у него дёргается щека, когда он злится и не даёт себе.
И вот нынче ему сказали, что человек, отперший ворота его убитым отцу и матери, жив, при деле и на жалованье.
А он положил ложку. Помолчал. Взял ложку обратно и доел кашу.
– Барчук, – сказала Таисья.
– Что?
– Ты кашу доел, – сказала она.
Глеб поглядел на неё и улыбнулся – одним углом рта, как улыбался всегда.
– Так ведь остынет, – сказал он.
***
Аглая нашла Таисью за баней, где та стояла, привалившись к стене, и дышала так, будто пробежала версту.
– Ты тоже видала, – сказала Таисья.
– Видала.
– Он не хромает.
– Хромать он и не должен, – сказала Аглая. – Нога у него мёртвая, а крышка нынче села. Тут я тебе ничего худого не скажу: ему полегчало по делу.
– Кривая, он кашу доел.
– Доел.
– Ему сказали, кто отпер ворота, когда его мать зарезали. – Таисья говорила тихо и часто. – Он про Степана этого всё это время спрашивал у всякого проезжего. Он мне сам рассказывал, как он его найдёт. А нынче он ложку положил, помолчал и обратно взял.
Аглая долго молчала.
– Слушай меня, рыжая, – сказала она наконец. – Я тебе скажу, а ты не голоси, потому что нам голосить нынче нельзя, нас двое таких, кто заметил.
– Трое. Печатник тоже смотрел.
– Печатник помолчит, он умный. – Аглая села на чурбак. – Он ночью отдал одного из двоих в черту.
– Как отдал?
– А так. Вбил в камень заместо себя. Тот, что послабее, сам вызвался. – Она пожевала губами. – Я его вчера отговаривать не стала, потому что иначе он бы нынче помер, и это тебе не сказки: он бы к утру не дожил. Тут я ни в чём не каюсь. Я про другое не подумала.
– Про что?
– Про то, что их было двое, – сказала Аглая. – А стало одного. Слышишь, девка? Всю зиму, когда тот, холодный, ему в ухо шептал, второй рядом скулил и путался под ногами. Мешал. И покуда они там грызлись меж собой, боярчик слышал двоих и оттого понимал, что оба не он.
Таисья медленно опустилась на корточки.
– А теперь один.
– А теперь один, – согласилась Аглая. – И один этот говорит с ним одним голосом, спокойным и складным, и всё, что он говорит, разумно. И спорить с ним стало некому. – Она поглядела в землю. – Я его науке учила: как чужой голос услышишь – скажи себе «это не я» и не делай по нему. А как ты скажешь «это не я», когда в тебе никого не осталось, чтоб перечить?
Со двора донеслось, как Стужин орёт на кого-то из-за дозоров.
– Он же не помрёт? – спросила Таисья.
– Он и не болен, – сказала Аглая. – Ему нынче лучше всех. Он спит, ест, ходит без палки и решает толково. Он таким может прожить сорок лет и умереть в постели уважаемым человеком, и все скажут: вот был боярин, крепкий, справедливый, холодноватый малость. И ни один не догадается.
Таисья сидела на корточках и глядела на свои руки.
– А что делать?
– А ничего мы с тобой не сделаем, – сказала Аглая. – Тут ни травой, ни ножом. Тут либо он сам однажды на чём-нибудь споткнётся и вспомнит, кто он, либо нет.
– На чём споткнётся?
– А вот на чём-нибудь таком, чего он бы прежде не бросил, – сказала Аглая. – И что бросит нынче.
Таисья подняла голову.
Они поглядели друг на друга, и обе подумали одно и то же, и Аглая первая отвела глаз.
– Не смей, – сказала она.
– Дите там, кривая.
– Там дите, а тут ты. Он тебя нынче считает так же, как тех детей: семь человек на четыре дня и верных два трупа. Ты пойдёшь – он тебя не остановит.
– Знаю, – сказала Таисья. – В том и дело.
Она встала и обтёрла ладони о полушубок.
– Я, кривая, шесть дней на чужом крыльце сидела и глядела на выгон, – сказала она. – Я это умею. Дойду до Гарей за два дня. Догляжу, чья баба, чьё дитё, и как их оттуда взять, и с кем. А после ворочусь и скажу ему. И вот тогда поглядим, что он скажет мне.
– Он скажет: дурной размен.
– Может, и скажет. – Таисья затянула ремень. – А может, посчитает и увидит, что размен не дурной. Он ведь считать не разучился. Он только жалеть разучился. Так я ему счёт и принесу, чтоб ему было чем себя поймать.