– Барин, – сказал Захар от крыльца. – Так что делать-то?
Глеб обернулся.
– Щель у бани заложить нынче, – сказал он. – Стужин, наряд перепиши на девятнадцать. Ворота четверо, гребень двое, гать двое, остальные по работам. Смены по шесть часов.
– Сделаю.
– И вот ещё что. – Глеб поглядел на него. – Ты сказал: вешай.
– Сказал.
– Я тебя не повешу, – сказал Глеб. – Мне тебя вешать невыгодно: ты единственный, кто умеет ставить двор в оборону, а людей у меня стало на пятерых меньше.
Стужин медленно кивнул.
– Это ты хорошо ответил, боярич.
– Что в этом хорошего?
– Ничего, – сказал Стужин. – Я тебе, барин, за сорок лет насчитаю сотню командиров. Половина из них меня бы повесила со злобы, а половина простила бы с барского плеча. А ты меня оставил по надобности. – Он отвернулся к конюшне. – Я к такому не привык, вот и говорю.
***
Аглая нашла его в подполе, у черты.
Он лежал не животом, а сидел на корточках, положив ладонь на камень, и слушал.
– Тянет? – спросила она сверху.
– Нет.
– А чего сидишь?
– Проверяю.
– Который раз за нынче?
– Четвёртый.
Аглая спустилась по лесенке и села на нижнюю ступень.
В подполе пахло землёй и холодным железом, и от черты шло то ровное тепло, которое здесь стояло с той ночи.
– Он там? – спросила она, кивнув на камень.
– Он там.
– Не скулит?
– Нет, – сказал Глеб. – Оттуда вообще ничего не слышно. Я думал, будет слышно.
Он поднялся и обтёр ладонь о порты.
– Кривая, скажи мне одну вещь как знахарка, а не как совесть.
– Спрашивай.
– Когда у человека отнимают ногу, – сказал Глеб, – он после ещё год чувствует пальцы, которых нет. Он ими шевелит, и они у него чешутся. Это оттого, что в нём осталась дорога, по которой шло от пальцев.
– Ну?
– А если человек ничего не чувствует, – сказал Глеб, – это значит, что дороги нет вовсе. Что резали не палец, а выше.
Аглая помолчала.
– Ты нынче про них не заплакал, – сказала она.
– Я нынче про них наряд переписал.
– И это тебя, стало быть, наконец укололо.
– Не укололо, – сказал Глеб. – Я это заметил. Разница есть.
– Есть, – согласилась Аглая. – Разница такая, что первое лечится само, а второе – нет.
Она поднялась и постояла на ступеньке.
– Боярчик, – сказала она. – Я тебе иглу дала.
– Знаю.
– Знаешь?
– Я утром спросил у Марфы, что пропало из твоей коробки, – сказал Глеб. – Игла, ложка костяная и корпии на два раза.
Аглая усмехнулась.
– И ты мне за это ничего?
– А что тебе за это? – сказал Глеб. – Ты сделала верно. Если они дойдут, у девки будет четверть часа и рука. Если не дойдут, игла ничего не стоит.
– Ты и тут посчитал.
– Я тут посчитал, – сказал Глеб, – потому что иначе мне надо было бы на тебя кричать, а от крика игла обратно не приедет.
Он пошёл к лесенке и на середине остановился.
– Кривая.
– Ну?
– Я не сказал Дмитрию, – проговорил он. – Он с утра тешет притолоку и не знает, что они ушли за чужим дитём, а его сын остался на Устье.
– И не говори.
– Он к вечеру сам увидит, что людей нет.
– Пусть к вечеру. – Аглая полезла наверх. – Ты, боярчик, нынче второй раз за день не сделал худого. Я это отмечаю вслух, чтоб ты слышал, что я не только ругаться умею.
***
До Гарей шли три ночи и два дня, и днём стояли.
Ефимка вёл не большаком и не гатью, а по-мужицки: прогонами, задворками деревень, вдоль опушек, где земля твёрже. Он был из-под Никольского, и до тринадцати лет гонял тут скот, и знал, где какой прогон выходит.
Таисья ехала второй и держалась.
Ноги у неё были обмотаны сухим, и в лаптях на портянку они не мокли, и всё равно к концу второй ночи каждый шаг с лошади на землю она делала, задержав дыхание.
На дневках Кузьма расседлывал одной рукой и не позволял помогать.
Гришка Стужин глядел назад.
Он глядел назад всякую четверть часа, отсчитывая про себя, как дед велел, и на второй день Таисья заметила, что он шевелит губами.
– Ты чего шепчешь?
– Считаю.
– Вслух не считай.
– Я про себя сбиваюсь.
– Тогда считай по лошади, – сказала Таисья. – Она у тебя головой мотает через раз. Досчитал до сотни мотков – оглянись.
Гришка попробовал и повеселел.
На третью ночь стали в ольшанике за Гарями, в трёхстах шагах от плетня, и Таисья пошла глядеть одна.
Она вернулась через час.
– Всё как было, – сказала она. – Собака у крыльца. Воротца в плетне не заперты. Рябой у себя.
– Спит? – спросил Кузьма.
– Не спит. У него в окне светло, и он ходит.
– Ночью?
– Ночью, – сказала Таисья. – Он и прежде ходил. Он там ждёт, ему делать нечего.
Она села на корточки и разгладила землю ладонью.
– Слушайте порядок, – сказала она. – Ефимка и Кузьма валят задний столб верёвкой с седла, тихо и на себя, не толкая. Столб ляжет наружу, в проулок. В проулке никого нет, я глядела, там крапива в рост.
– Собака, – сказал Ефимка.
– Собака старая и меня знает, я её два дня кормила, – сказала Таисья. – Игнат при лошадях, у ольшаника. Не в проулке, а у ольшаника, слышишь? Тебе бежать с ними, а не драться.
– Слышу.
– Гришка.
Молодой поднял голову.
– Ты станешь в проулке, с той стороны, откуда улица, – сказала Таисья. – И будешь глядеть на улицу. Ничего больше. Пойдёт кто – свистни и уходи к лошадям. Не задерживай, не хватай, не кричи. Свистни и уходи.
– А ежели он к вам пойдёт?
– Свистни и уходи, – повторила Таисья. – Я тебя, дурень, для того и ставлю, чтоб ты нам полминуты дал. Полминуты нам довольно, а больше ты всё одно не выстоишь.
Гришка кивнул.
– А ты?
– А я в дом, – сказала Таисья. – Я одна. Она чужого мужика в избе увидит – закричит, и тогда всё.
Гришка помолчал.
– Дед тебе про меня чего говорил? – спросил он.
– Говорил.
– Чего?
– Что ты пойдёшь замыкающим и будешь глядеть назад.
– А ещё?
– А ещё ничего, – сказала Таисья.
Гришка кивнул и стал затягивать подпругу, и затягивал её дольше, чем надо было.
– Он мне в феврале при всех сказал: дурак, – проговорил он в седло. – При всех, рыжая. При Ефимке, при мужиках. Я с той поры на дворе так и хожу.
– Ходи, – сказала Таисья. – Дурак живой лучше умного мёртвого.
– Это ты сейчас складно.
– Это я сейчас верно. – Я одна. Она чужого мужика в избе увидит – закричит, и тогда всё.
***
Столб лёг мягко.
Верёвка натянулась, дерево крякнуло у комля, и Ефимка с Кузьмой отвели лошадей ещё на шаг, и плетень осел, как оседает пьяный: сперва медленно, потом сразу.
Крапива приняла его без звука.
Собака подняла голову от крыльца, встала, потянулась и пошла к Таисье, стуча когтями.
Таисья дала ей корку.
В сенях пахло квашеным. Она нашла дверь на ощупь, отворила и вошла.
Устинья спала на полатях у печи, а девка при ней, и в избе было душно и жарко, как в бане, и стоял тот особенный кислый запах, который Таисья узнала сразу и от которого у неё сжалось.
Она подошла и зажала Устинье рот.
Баба дёрнулась и открыла глаза.
– Тихо, – сказала Таисья в самое ухо. – Это я. Погребная. Тихо.
Устинья лежала и глядела.
Таисья убрала руку.
– Собирайся, – сказала она. – Мы за вами.
– Не пойду.
– Пойдёшь.
– Не пойду, – сказала Устинья и села. – Я тебе третьего дня сказала и нынче скажу. Покуда я тут сижу, он живой. Уйду – его на другой же день удавят.
– Его и так удавят.
– Может, и так. А может, нет.
Таисья набрала воздуху.
Она приготовила эту речь три ночи назад и повторяла её всю дорогу, и, когда открыла рот, ничего из приготовленного не пошло.
– Дай руку, – сказала она.
– Чего?
– Руку дай.
Она взяла Устинью за запястье, подтащила её ладонь к голове спящей девки и приложила пальцами за ухо.