– Слышишь?
Устинья замерла.
– Горячо.
– Горячо, – сказала Таисья. – А теперь пощупай, где кость за ухом. Вздулось?
– Вздулось.
– Белое видать?
– Ночью не видать.
– Днём видать, я глядела, – сказала Таисья. – Слушай меня и не перебивай, потому что я это несу от лекаря слово в слово и боюсь расплескать. У неё в ухе гной, и он пошёл в кость. Отсюда две дороги. Либо прорвёт наружу, и она выживет. Либо пойдёт внутрь, к оболочкам мозга, и тогда неделя, много две, и после этого не спасает никто.
Устинья не отнимала руку от головы дочери.
– Он это сказал?
– При всём дворе, за столом.
– Он лекарь хороший?
– Он лучший на сто вёрст, – сказала Таисья. – Он однорукому руку отнял на кухонном столе, и тот однорукий нынче стоит у тебя за плетнём и держит верёвку.
Устинья заплакала – без голоса, только лицо поехало.
– Так пусть он приедет.
– Он не приедет, – сказала Таисья. – Он не может. Он к своей земле прибит, и он посчитал, и по его счёту выходит, что ехать нельзя, и счёт у него верный.
– Тогда чего ты пришла?
– Затем, что счёт верный, а дитё помрёт, – сказала Таисья. – Мы, Устинья, все пятеро ушли против верного счёта, ночью, воровски. Дед внука отпустил, а барину не сказал. Так что ты давай собирайся, потому что нас за это либо повесят, либо простят, и мне охота, чтоб хоть было за что.
Устинья сидела.
Потом она сняла руку с головы дочери и стала натягивать чулки.
– Что брать?
– Ничего. Дитё в одеяло и на руки.
***
Свист был короткий и с петухом на конце, как свистят те, кто свистеть толком не умеет.
Таисья была в сенях с девкой на руках. Устинья за ней.
Она услышала свист и сделала то, что делала всю жизнь: пошла быстрее и не стала смотреть.
Через двор, мимо собаки, к пролому. Кузьма придержал Устинье стремя, Ефимка принял девку.
– Гришка? – сказала Таисья.
– Свистнул и стоит, – сказал Ефимка.
– Как стоит?
Гришка стоял в проулке, в двадцати шагах, спиной к ним, и не уходил.
В другом конце проулка, у выхода на улицу, стоял человек.
Он стоял без фонаря, и потому Таисья не сразу его разглядела, а разглядев, узнала по посадке головы: рябой сидел на срубе так же, набок.
– Гришка! – сказала Таисья вполголоса. – Ко мне!
Гришка не обернулся.
Он стоял, расставив ноги, и в руке у него был дедов кистень, и он глядел на человека в конце проулка, и человек глядел на него.
– Ефимка, лошадей за ольшаник, – сказала Таисья. – Кузьма, бабу веди. Ходу.
– А ты?
– Ходу, я сказала.
Она пошла в проулок.
Она прошла шагов пять, когда рябой мещанин поднял руку.
Он поднял её без замаха, коротко, как подымают, чтоб показать: вот, гляди.
В руке у него ничего не было.
– Малый, – сказал он негромко, через весь проулок. – Ты чей?
Гришка молчал.
– Ты уходи, малый, – сказал рябой. – Я тебя не держу. Я гляжу.
Гришка перехватил кистень.
– Я не малый, – сказал он.
И пошёл вперёд.
Он пошёл ходко, с кистенём, и на четвёртом шаге рябой отступил на полшага в сторону, как отступают в двери, чтоб пропустить, и Гришка провалился мимо него, и рябой ударил его в бок снизу, коротко и без размаха, тем самым движением, которым только что подымал руку.
Гришка сел.
Он сел на колени и остался так, и кистень выпал в крапиву.
Рябой отступил на шаг и обтёр руку о полу.
Таисья была в десяти шагах.
Она не побежала на него. Она бросилась вбок, к плетню, где на земле лежал сваленный столб, и с земли, не глядя, схватила первое, что попалось, а попалась ей та самая верёвка, десять сажен, ещё захлёстнутая петлёй за комель.
Рябой шагнул к Гришке.
Таисья хлестнула.
Она хлестнула не как бьют кнутом, а как бросают невод в Нижнем городе – с разворотом от бедра, всей рукой, и десять сажен мокрой пеньки развернулись в темноте и легли рябому поперёк лица и плеча.
Он охнул и закрылся.
Она уже была рядом.
Она не била его. Она сделала то, чего он не ждал: обежала, села на корточки, взяла Гришку под мышки и потащила спиной вперёд, упираясь пятками в землю.
Гришка был тяжёлый. Он был не тяжёлый – он был мёртвый груз, а это разное, и это она поняла в первый же шаг.
– Дура, – сказал рябой сзади. Он сказал это без злобы. – Он тебе не жилец. Ему в печень вошло.
– Знаю, – сказала Таисья и потащила дальше.
Рябой не пошёл за ней.
Он стоял в проулке, держась за щёку, и глядел, как она тащит, и не сделал ни шага.
– Слушай сюда, девка, – сказал он ей вслед. – Ты передай своему боярину, что я его слова не дождался. И что я нынче видел, как он ответил.
Таисья дотащила Гришку до пролома, и там Ефимка перехватил, и вдвоём они закинули его поперёк седла.
На выезде из ольшаника она обернулась.
Рябой стоял на том же месте, в конце проулка, и не двигался, и в темноте была видна только его белая рубаха.
***
Гришка умер к рассвету, в четырёх верстах, у мочажины.
Он не приходил в себя и не говорил, только один раз попросил пить, и Таисья не дала, потому что при таком не дают, и это она тоже знала от барина.
Они положили его в мочажине под коряги и завалили дёрном, потому что везти было нельзя: с телом на седле их взяли бы на первой же дороге.
Таисья срезала прядь с его затылка и завязала в тряпицу.
– Деду отдам, – сказала она.
Ефимка стоял и глядел в землю.
– Он свистнул, – сказал он. – Он всё сделал, как велено. Он свистнул и стоял.
– Он свистнул и стоял, – сказала Таисья.
– Так чего ж он...
– А того, что ему в феврале сказали «дурак», а нынче сказали «я тебя не держу», – сказала Таисья. – Садись.
Устинья сидела в седле с девкой на руках и не подымала глаз.
– Из-за нас, – сказала она.
– Из-за нас, – сказала Таисья. – Ты, Устинья, эту мысль отложи покуда в сторону, а то она тебя с седла сронит. У тебя дитё горит.
Она подъехала ближе и потрогала девке лоб, и лоб был сухой и горячий, как печной бок.
– Ефимка, – сказала Таисья. – Нам до дому четыре ночи.
– Четыре.
– Не довезём.
Она поглядела вперёд, туда, где над займищем вставал белый пар.
– Где тут ближе баня? – спросила она. – Не изба. Баня, чтоб на отшибе и топилась.
– За Никольским, у вдовы, – сказал Ефимка. – Версты три.
– Веди.
***
Дмитрий пришёл к Глебу в тот же вечер, когда посчитал сам.
Он не стучал и не звал. Он вошёл в горницу с теслом за поясом, встал у порога и сказал:
– Их пятеро ушло.
– Пятеро, – сказал Глеб.
– В Гари.
– В Гари.
Дмитрий постоял.
– За Игнатовой, – сказал он.
– За Игнатовой.
– А мой на Устье.
– А твой на Устье, – сказал Глеб.
Дмитрий поглядел на него и стал разворачиваться к двери, и уже в развороте, не глядя, сказал:
– Ты знал?
– Утром узнал.
– И не послал за ними?
– Не послал.
– Отчего?
– Оттого, что догнать я их не мог, а если б и догнал, воротить не сумел бы, – сказал Глеб. – И оттого, что теперь, когда они всё равно идут, мне выгоднее, чтоб они дошли.
Дмитрий кивнул.
– Ага, – сказал он. – Стало быть, они пошли против тебя, а вышло по-твоему.
– Вышло по-моему.
– У тебя всё выходит по-твоему, барин. – Дмитрий взялся за скобу. – Ты гляди только, чтоб напоследок не оказалось, что это не ты выходишь.
Он ушёл.
Глеб посидел, потом встал и вышел на крыльцо.
Двор укладывался на ночь. У бани закладывали щель: Захар держал фонарь, двое мужиков ставили стояк, и стук стоял ровный.
Он стоял и слушал стук и в третий раз за день пересчитал наряд.
Девятнадцать. Ворота четверо, гребень двое, гать двое.
Он остановился на этом и заставил себя досчитать иначе.
Пятеро. Рыжая, водонос, однорукий, Ефимка, Гришка семнадцати лет.
Он подержал их в голове по одному, как держат в руке предметы, которые надо запомнить, и стал ждать.