Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Тогда я стану им ключом, а вы все – без надобности, – сказал Глеб. – И вот тут твоё дело, и оно тяжелее моего. Я спущусь один. Что бы ты сверху ни услышала – крик, зов, мой голос, что зовёт тебя вниз, – ты в подпол не сойдёшь. Ни ты, ни Марфа. Запрёте за мной творило и будете стеречь дом и стариков до рассвета. Коли к утру я поднимусь сам собой – хорошо. А коли поднимется по лестнице не совсем я... – он поглядел ей в глаза, – ...ты поймёшь. Ты одна тут умеешь глядеть и видеть. Ольга бы поняла, да Ольги нет. Значит, ты. Поймёшь, что это не я, – делай, что должна. Ты знаешь, что.

– Нет, – сказала Таисья. Тихо, но так, что он осёкся.

– Таисья...

– Нет, я сказала. – Она подалась вперёд, и в запавших её глазах стояло сухое, злое. – Ты меня три месяца одну тут держал с этим ужасом, я не сбежала. Демьяна ты схоронил, я приняла. Руку тебе перевязать дала, гонца твоего в дом втащила. Всё приняла. А вот этого – нет. Чтоб я сидела наверху и ждала, кто по лестнице подымется, ты или не ты, и заносила нож на то, что твоим лицом... Не проси такого, Глеб. Проси что другое.

– Больше некого просить, – сказал он тихо. – В том и беда.

Они поглядели друг на друга через лавку, где спал, отходя, старик, и не сказали больше ничего, потому что оба знали: он прав, и она сделает, если придётся, и оба молили, чтоб не пришлось.

За окном серый день гас. Мороз крепчал к вечеру, синие тени легли на снег, и восемь мёрзлых, что весь день простояли перед домом, шевельнулись, будто просыпаясь. А за ними, за истоптанным займищем, чёрная старица медленно, тяжело начала дышать.

Ночь возвращалась. И с ней – всё, что в ней ходило.

С темнотой осада налегла разом. Мёрзлые сошлись к дому вплотную, обступили его полукругом, ткнулись в порог, в стены, в закрытые ставни, и заскреблись – мягко, без ярости, сотней ледяных пальцев по дереву, ища щель. Свет в подполе, под ногами, наливался с каждой минутой, бил сквозь половицы зелёными полосами, и по этому свету Глеб чуял: старица встаёт. Большое подымалось со дна, и на этот раз рассвет был далеко, а он был один, и медлить было нельзя.

Он собрался коротко, по-солдатски. Скинул лишнее, чтоб не путалось, перепоясался; сунул за пояс нож – не от нежити, нежить ножом не берут, а так, чтоб под рукой было железо. Огня с собой не взял: там, внизу, у камня, огневик обеспамятеет от ужаса вовсе, а подсвечивать себе он думал не лучиной. Постоял над Прохором, послушал последний раз слабое тиканье его сердца, тронул старика за плечо, будто прощаясь, и не простился – примета дурная.

– Ну, – сказал он Таисье. – Пора.

Она поднялась, взяла лучину, пошла с ним к творилу – квадратной дубовой крышке в полу сеней, что вела в подпол. Глеб откинул её. Снизу дохнуло холодным камнем и зелёным светом, и оба голоса под рёбрами подались вперёд, к этому свету, жадно, как псы на сворке.

– Помни, – сказал он, ставя ногу на верхнюю ступень. – Что бы ни услышала – не сходи. Запри за мной. Стереги дом. И... – он поглядел на неё снизу вверх, и не нашёл слов, каких хотел, и сказал простые: – Спасибо, Таисья. За всё. Коли не свидимся – знай: лучше тебя мне никто не помогал. Ни там, ни тут.

– Не прощайся, – сказала она хрипло, зло, как в первую ночь. – Иди делай своё да ворочайся. Я тут. Я дождусь. Я тебя всегда дожидаюсь, дурак.

И отвернулась, чтоб он не видел её лица, и Глеб не стал смотреть, и полез вниз, в холод, в зелёный свет, а над ним стукнула, опускаясь, тяжёлая крышка творила, и лязгнул засов, отрезав его от тёплого дома, от живых, ото всего.

Он спустился по стёртым ступеням в каменное нутро подпола, где ждал его осколок.

Тот горел ярче, чем когда-либо, – не ровным свечением, как в первую ночь, а часто, взахлёб, пульсируя навстречу Глебу, чуя свою кровь, свой ключ. Зелёный свет заливал каменные стены, тёк по ним живыми тенями, и в глубине, под камнем, под всей этой землёй, ворочалось, подымаясь, огромное, спящее, родное, и тянулось к нему снизу, а сверху, из-под льда старицы, тянулось к нему другое, чужое, и обе эти тяги сходились в нём, в его крови, в его поднятой уже руке.

Глеб встал над осколком, там, где стоял в ту первую ночь, когда чуть не тронул его и удержался. Тогда он пришёл поглядеть. Теперь он пришёл войти в него – но не отпереть, а запереть. Пройти по волоску между тем и этим. Он выдохнул, унял бьющую в руке дрожь и в последний раз, ясной ещё частью себя, повторил то, за что держался: не в камень. Мимо камня. Вокруг. Придавить крышку, не своротив.

А потом опустил руку к зелёному свету.

***

Рука вошла в свет, но не в камень.

Глеб держал ладонь на волосок над осколком, не касаясь, и отдавал. Не через камень – мимо, вокруг, в холодные плиты подпола, в мёрзлую землю под ними, в ту черту, что предки провели по краю ямы. Он выпускал из себя силу, как выпускают кровь из вскрытой жилы, – всю Гору, тяжёлую и холодную, гнал её вниз и вширь, растекаться по древней меже, наливать её собой, придавливать. Это было как своими руками закрывать огромную, неподъёмную крышку, что подпирали снизу; как ложиться всем телом на дверь, которую ломят с той стороны. По жилам его пошёл огонь, потом лёд; из-под ногтей проступила кровь; он стоял на коленях над зелёным светом, тёк в землю силой и веком, и чуял, как крышка – та самая, каменная, вековая – под его напором дрогнула и пошла оседать назад, на своё место, придавливая чёрную Дверь на дне старицы.

И тогда всё, что было по ту сторону, навалилось на него разом.

Страж почуял, что его запирают. Из старицы, через кровь, через ту метку, что он оставил в Глебе, ударила встречная воля – огромная, стылая, древняя, старше рода, старше самой черты, – и уперлась в оседающую крышку снизу, не пуская. «Моё, – вливалось в кость помимо слов, тяжёлое, как донный ил. – Камень мой был прежде вас. Не запирай – отопри. Ты ключ, не засов. Тебя на то и ковали». И Страж двинул всей своей тьмой вверх, в Дверь, поднимая крышку, что Глеб давил вниз, и Глеб повис между ними – между своей силой, что жала крышку, и чужой, что её вздымала, – и его, живого, стало перемалывать этой встречей, как перемалывает жёрнов зерно.

А осколок под ладонью взвыл светом и потянул его силу в себя.

Настал тот волосок, тот самый вершок, о котором он говорил Таисье. Сила его текла мимо камня, в черту, – но камень тянул её к себе, в себя, ласково и жадно, сбивал струю, заворачивал; и стоило Глебу дрогнуть, ослабнуть на миг под напором Стража – и часть его силы, часть его крови соскользнула-таки с межи и хлынула в осколок. Камень вспыхнул торжеством. Под ладонью, в глубине, огромный спящий шевельнулся, просыпаясь, и Глеб всем нутром ощутил, как поворачивается, пойдя, замок. Он отпирал Источник. Он делал ровно то, за чем шли к нему все, снизу и с юга; ещё миг такой – и живой Источник встанет из-под земли, и он, Глеб, отдаст его в руки венцу своей же рукой, добровольно, как они и хотели.

«Да! – взвыл под рёбрами холодный, и оба голоса, и сама кровь. – Отпирай! Бери силу! Хватит давить, хватит гнить, возьми всё, стань как гладкие, спаси своих, отпирай!»

– Нет, – выдохнул Глеб сквозь зубы, кровью, в зелёный свет.

И рванул силу назад.

Это было хуже всего, что он вынес за эту зиму, – хуже отрыва руки от камня в первую ночь, хуже стены заклятия, что держал плечом. Он отдирал свою же силу от осколка, куда она рвалась всем естеством, вырывал её из просыпающегося замка и гнал обратно, мимо, в черту, – а замок держал, не отдавал, и вместе с силой рвалось из Глеба живое мясо, годы, память, он сам. Из носа, изо рта у него хлынула кровь. В глазах лопнуло красным. Что-то в нём рвалось и старилось разом, десятилетиями, он чуял, как сохнет и уходит из-под него жизнь, как за эти удары сердца он проживает и отдаёт черте те долгие годы, которых у него и так не было. Волосы у него на висках, он знал, седели сейчас, сплошь. Зуб выпал сам, за ним другой. Но он вырвал силу из камня. Он завернул её назад на межу. И надавил на крышку – последним, всем, что оставалось, – надавил так, что хрустнули собственные его кости.

1539
{"b":"982732","o":1}