Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Было в этом тихом чиновном шествии нечто более жуткое, чем в любом оружии. Молодцы с саблями ломятся в дверь – это понятно, это страх простой, телесный. А эти пришли с гусиным пером да с песочницей, чинно, вежливо, при свидетелях, и то, что они пришли делать, было страшнее сабли: они пришли отнять по закону. Не выломать, не украсть – переписать, честь по чести, с подписью и печатью, так, чтоб отнятое стало отнявшему законным навеки, а у обобранного не осталось и права пожаловаться. Подьячий обмахнул конторку, разложил чистый лист, очинил перо, растёр в рожке чернила – буднично, привычно, как всякое утро своей жизни. Он не знал и знать не хотел, чью землю нынче перепишет; для него то была строка, работа, полтина за лист. Обезличенное зло, подумал Глеб, ходит-то на тонких ножках, в чернильных нарукавниках, и пахнет не кровью, а сургучом да казённой скукой.

– Его сиятельство, чуя близкое, изволили распорядиться при жизни, – проговорил Жильцов буднично, будто о деле давно решённом. – Оно и мудро: кто в своём разуме, тот бумаги вперёд смерти правит, чтоб наследники после не грызлись. Пришли мы с подьячим последнюю его волю на бумагу положить, покуда рука тепла. Ты, лекарь, при сём будешь. Лекарь у одра – первый свидетель, что завещатель был жив и в себе.

«В себе. Вот куда он гнёт. Ему нужно не просто перо в стариковской руке – ему нужно, чтоб я, лекарь, после присягнул, что старик был в разуме и подписал по своей воле. Тогда бумага станет крепка, и никакой суд её не своротит. А что в бумаге – я и глядеть не смею, а и без гляденья знаю: земли. Уходят земли к подставному, а через подставного – к кольцу, гладко, по закону, навеки. И калитинская пустошь с Источником среди них, моя, отцова. Меня зовут присягнуть, что грабёж моего же рода совершён по всей форме».

Подьячий уже пристроил конторку, разложил лист, очинил перо, растёр в рожке чернила. Жильцов взял со стола готовую бумагу – Глеб успел скользнуть по ней глазом, по верхним строкам, писанным заранее той же твёрдой чужой рукой, что и письмо из тюфяка, – и шагнул к постели, к неподвижному старику.

Глеб выступил вперёд. Не резко – резко было нельзя, – а как выступает лекарь, которому по его части что-то поперёк.

– Погоди, Аникей Петрович, – сказал он. – Не выйдет нынче.

Жильцов остановился и повернул к нему гладкое лицо, и в спокойных глазах его проступило первое, ещё лёгкое неудовольствие.

– Отчего не выйдет?

– Оттого, что его сиятельство не в разуме. – Глеб отогнул старику веко, показал закаченный, ничего не видящий зрачок, взял безвольную руку, приподнял и отпустил – рука упала на одеяло, как чужая. – Гляди сам. Он не спит – он в беспамятстве, в том глубоком, из которого на голос не подымаются. Он тебя не слышит, не видит и пера не удержит. А ежели ты его руку в перо силой вложишь да поводишь – это, Аникей Петрович, будет не подпись. Это будет мокрое место, которое любой крючок в первом же суде порвёт в клочья. «Подписано в беспамятстве, рукой водимой» – и вся твоя бумага прах. Ты этого хочешь? Чтоб наследники, буде объявятся, или казна оспорили и всё пошло прахом?

Он бил не в жалость и не в совесть – их у Жильцова не было, – он бил в единственное, что ходок ценил: в чистоту дела. И удар лёг. Жильцов молчал, глядя на упавшую стариковскую руку, и Глеб чуял, как в этой гладкой голове идёт быстрый, холодный расчёт: мокрая подпись хуже никакой, оспоренная передача хуже неподписанной, кольцу нужна не бумага – нужна бумага несокрушимая.

– Подними его, – проговорил наконец Жильцов. – Ты лекарь. Заведи его, как заводил не раз. Пусть очнётся на час, на полчаса, довольно ему и разум показать, и руку приложить при свидетелях. Подними.

– Подниму, – сказал Глеб. – Когда сердце позволит. Нынче не позволит: он этой ночью уже отходил, я его насилу с того света выволок, и ежели я его сейчас стану будить да сажать с пером – он у тебя под этим пером и помрёт, не дописав. Хочешь мёртвого завещателя над недописанной строкой? Это, Аникей Петрович, ещё хуже беспамятного. Дай ему отлежаться. Соберётся с силами – подниму на час, и подпишет он тебе всё чисто, в разуме, при свидетелях, комар носу не подточит. День. Может, два. Раньше нельзя, загубишь и старика, и бумагу.

Он говорил чистую лекарскую правду – и этой правдой тянул время, которого у него не было иначе взять. Всё, что он сказал, было верно от первого слова до последнего: подними он сейчас старика насильно – и вправду убьёт. А что за этой правдой стояла ещё и другая, тайная выгода – оттянуть грабёж родового, не дать кольцу дописать дарственную, выиграть срок для Демьяновой разведки, – того на лице у него не стояло. Он спрятал корысть за медициной, как прятал всё важное всю жизнь.

Жильцов смотрел на него долго. Отпустил подьячего кивком к двери – обожди, мол, в сенях. Свидетелей выслал следом. И, оставшись с Глебом да с беспамятным стариком, проговорил тихо, вкрадчиво, тем ласковым голосом, от которого хотелось к стене:

– Складно, лекарь. Опять складно. Всё-то у тебя по закону выходит да по совести, и не подкопаешься. Я вот только дивлюсь: откуда в тебе, в костоправе, такое знание, какая подпись в суде стоит, а какая рвётся? Ты законы знаешь не хуже моего подьячего. Лекарю такое ни к чему. Лекарь тело правит, а не тяжбы. Откуда, а?

Яма была вырыта аккуратно, и Глеб увидел её край вовремя.

– От покойников, Аникей Петрович, – ответил он. – У чужих одров чего только не наслушаешься. А у одра что делается? Умирающий диктует последнюю волю, родня грызётся, и через одного зовут после лекаря в суд: был ли завещатель в разуме, своей ли рукой писал. Я на таких тяжбах насиделся свидетелем по горло. Поневоле выучишь, какая бумага держится, а какая летит. Это не законник во мне говорит. Это битый жизнью лекарь.

– Битый жизнью лекарь, – повторил Жильцов, и не поверил, и не поймал, как не верил и не ловил всегда. – Ну-ну. – Он помолчал и уронил, будто между делом, а на деле вбивая гвоздь: – А только замечу тебе напоследок, для памяти. Свидетели у одров, лекарь, чаще помалкивают. Знают: скажешь лишнее про завещание – тебя же в суде первым и притянут, не в сговоре ли был, не нашёптывал ли умирающему, кому отписать. Оттого лекари на тех тяжбах сидят тихо, как мыши, и рады-радёшеньки, что их самих не тронули. А ты не из тихих. Ты бойкий. Всё-то ты знаешь, всё-то у тебя наготове, и про суд, и про подпись, и про то, какая бумага рвётся. Оттого и думаю: с чего бы костоправу быть таким бойким там, где умные молчат в тряпочку? – Он поднялся. – Даю тебе день, лекарь. Один. Завтра к полудню приду с подьячим снова, и чтоб его сиятельство сидел, и был в разуме, и держал перо. Слышишь? Не подымешь – я решу, что ты подымать не хочешь. А отчего бы канцлерову лекарю не хотеть, чтоб канцлер распорядился добром по закону? Над таким вопросом, лекарь, я думать не поленюсь. Ты меня понял.

– Понял, – сказал Глеб.

Жильцов вышел, забрав своё чернильное шествие, и в спальне снова стало тихо, только подьячий за дверью, в сенях, шаркнул, устраиваясь ждать, да звякнула о конторку его чернильница. Глеб опустился на край постели рядом с беспамятным волком, чью жизнь он этой ночью выкупил у смерти под большой процент, а нынче тянул дальше – уже не ради крыши только, а чтоб не дать той же самой рукой, что он спасал, подписать кольцу свой родовой Источник.

«День. Он дал мне день – на то, чтоб я поднял старика подписать бумагу, которая обирает меня же. Не подыму – заподозрит, что не хочу, и станет копать, отчего не хочу, и докопается до того, что я знаю. Подыму – старик подмахнёт калитинскую землю кольцу, и рука моя, что его выхаживала, приложит его руку к моему же приговору. Вилка, и опять обе развилки в яму, и опять надо выбрать ту, где смерть подальше. Мне нужен третий выход. А третий выход нынче ходит по краю города, у Медвежьей заводи, и зовут его Демьян, и от того, что он принесёт, зависит, найдётся ли у меня, чем ударить прежде, чем завтра в полдень мне подадут перо».

Он поглядел в узкое окно, за которым синели зимние сумерки, и стал ждать Демьяна, считая не часы – удары стариковского сердца под своей ладонью, потому что этих ударов оставалось теперь меньше, чем часов.

1499
{"b":"982732","o":1}