Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И, ожидая, Глеб поймал себя на том, от чего сделалось не по себе хуже, чем от всех сегодняшних угроз. Он поймал себя на том, как думает. Он прикидывал сроки и ходы – чей раньше сорвётся, кого чем прижать, что кому отдать, чтоб взять большее, – прикидывал холодно, по-паучьи, теми самыми мерками, какими мерил давеча Жильцов над умирающим господином: сколько ещё простоит, когда спишется. Ещё год назад, в прошлой своей жизни, у чужого одра он думал бы о больном. А нынче думал о фигурах на доске, и старик под его ладонью был ему уже не столько человек, сколько фигура – крыша, подпорка, перо. «Так-то, – сказал он себе, и от этой мысли пробрало холодом. – Они меня предупреждали, что дар не только годы ест. Он ест ещё и то, чем меришь людей. Я всё реже вижу человека и всё чаще – ход. Огневик, холодный, Острожский, ходок – каждый оставил во мне по капле своего, и капли эти во мне, кажется, уже гуще моей собственной крови».

***

Демьян вернулся затемно.

Глеб услышал его по шагам на нижней лестнице – усталым, тяжёлым, но своим, целым, – и отпустил то, что весь вечер держал в кулаке: страх, что послал человека и не дождётся. Демьян вошёл в крыло обмёрзший, с инеем в бороде, растирая руки, и по лицу его Глеб увидел разом: ходил не впустую – и принёс не одну добрую весть.

Глеб глядел на него – промозглого, с побитыми морозом красными руками, что тот совал к огню, – и сквозь облегчение кольнуло его виной. Он послал этого человека в стужу, в камыши, на чужой опасный промысел, к которому Демьян не был приучен, потому что послать было больше некого. Демьян ходил за него, мёрз за него, рисковал за него шкурой – а взамен просил одного: чтоб его не считали наперёд в убыток. И Глеб, усаживая его к огню, дал себе слово, которого, он знал уже, может и не сдержать: сберечь этого. Что бы ни пришлось ещё бросить на кон в этой игре – не якорь. Не Демьяна.

Гриша дремал у двери, привалясь к косяку, набегавшись за день без толку. Глеб не стал его будить и не стал таиться напоказ – напоказ таиться хуже всего. Он усадил Демьяна к огню, размотал ему плечо, будто глядит рану после стужи, и под это привычное лекарское дело, склонясь к самому его уху, повёл разговор так тихо, что и не спящему Грише за треском огня было бы не разобрать.

– Ну, – сказал Глеб. – Что заводь?

– Заводь глухая, барин, – зашептал Демьян, глядя в огонь, а не на Глеба, как и уговорено у людей, что говорят опасное. – Река там за городом коленом заворачивает, старица, летом – болото, зимой – лёд да камыш. Место – хуже не выдумать, чтоб хорониться: ни двора кругом, ни жилья, одна сторожка при перевозе. А в сторожке – он. Лука.

– Каков?

– А никаков, барин. В том и оторопь. Я думал, притаился там зверь, а сидит старичок – тихий, богобоязненный, лодку смолит, сети вяжет, бакены по весне ставить. Мухи не обидит. Перевозчик да сторож, каких по всем рекам тыщи. Я день за ним из камыша глядел и уж думал – ошиблись мы, не тот. – Демьян поворочал плечом под Глебовыми пальцами. – А после понял: тем он и хорош кольцу твоему, что никаков. К такому кто ни придёт – всё незаметно. Место безлюдное, старик безобидный, а к нему – ходят.

– Кто ходит?

– Разные. По льду, с той стороны, с заречья, откуда и дороги-то путной нет. Придёт человек, посидит в сторожке, чаю попьёт вроде, оставит что-то либо возьмёт – и назад, за реку, в никуда. Лиц я не разобрал, далеко, да и закутаны. А в самый нынешний день, барин, – Демьян понизил голос ещё, до одного дыхания, – пришёл к Луке по льду, с городской стороны, барский человек. Не мужик, не купец – по повадке видать дворового при большом доме, гладкого, неспешного. Пришёл, пробыл малое время, взял у старика что-то за пазуху и ушёл обратно в город. Скорым шагом, а с виду будто гуляет.

Глеб слушал, и под ложечкой у него холодело, потому что описанного он узнавал без имени.

«Гладкий, неспешный, дворовый при большом доме, ходит будто гуляет, а на деле несёт за пазухой. Это он. Аникей Петрович. Демьян его в лицо не знает, а описал так, что не спутаешь. Всё сходится с волчьей припиской: „А. приносит от Луки, по средам”. Нынче не среда, а он всё одно пришёл – видно, кольцо заторопилось, шлёт слово чаще, чем в срок. Оттого и бумажное дело нынче встало ребром. Кольцо гонит: подписать землю, покуда волк дышит. Лука – их почтовая станция. Заречье – откуда идёт слово. А Жильцов – рука, что носит его в дом».

Ниточка легла в ладонь ясная: от невидимого кольца – за реку, к безвестному заречью; из заречья – по льду к тихому Луке; от Луки, по средам да сверх сроку, к гладкому Аникею Петровичу; а от Аникея Петровича – прямо сюда, в дом, к нему, к Глебу, к калитинской пустоши, к перу над бумагой. Впервые невидимое обрело хоть протяжённость, хоть направление – туда, за реку.

– Это ещё не всё, барин, – сказал Демьян, и плечо под Глебовой рукой напряглось. – Я там был не один.

Глеб замер над повязкой.

– Как не один?

– А так. Я в камыше сидел с восхода, примёрз весь. И к полудню приметил: с другого краю, за перевёрнутой лодкой, тоже кто-то лежит и на Луку глядит. Так же таится, как я. Соглядатай, барин, только не мой – чужой. Я его до сумерек стерёг, покуда он не поднялся уходить, – тут-то я его и разглядел. – Демьян повернул к Глебу тяжёлое лицо. – Не серый он, барин. Не из тех, что у наших ворот сидят, я серых теперь по масти знаю. Этот – при сабле под полой, при выправке, и повадка… помнишь, я тебе про северцевских рук сказывал, что в проулке нас резали? Вот той же самой выучки человек. Северцевский. Тоже за Лукой глядит. Тоже, стало быть, к этому клубку тянется.

Глеб медленно затянул на Демьяновом плече свежий узел, и в голове у него, поверх усталости, поверх страха, складывалась новая, неожиданная и опасная картина.

«Северцев. Он тоже роет под кольцо. Оно и понятно: волк мне сам сказал – Северцева на канцлера натравили те же, в три кольца, стравить Дома да обескровить. Северцев к утру над сгорающим сыном это понял и, видно, не смирился, как не смирился Острожский. Он ищет ту же шею, что и я, тянется к тому же Луке, к тому же заречью. У кольца нынче трое обиженных разом: умирающий волк, что мне шею назвал; я, у кого кольцо свело родителей и метит на землю; и Северцев, кого пустили в расход чужими руками. Трое, что поодиночке кольцу на один зуб. А если не поодиночке?»

Он додумал это до конца и сам подивился, куда его завело. Он, что всю жизнь тащил всё сам, никому не веря, не опираясь, – додумался до союза. И союзника судьба подсовывала ему не Ольгу, не своих, а вчерашнего врага, князя-волка, что грозил достать его из-под земли. Но у Северцева были руки – доморощенные, злые, умелые руки, которых так не хватало Глебу; у Северцева был счёт к кольцу не меньше Глебова; и Северцев был Глебу должник, кровно, за спасённого сына. Три вещи, из которых складываются союзы куда крепче дружбы.

И вспомнилось Глебу, как в тёмном переходе северцевского дома, над только что спасённым сыном, князь бросил ему глухо: «Спасёшь Гринька – я тебе должник. Северцев чужого не забывает, ни зла, ни добра». Тогда Глеб принял это вполуха, как угрозу вперемешку с благодарностью, и не придал веса. А нынче те слова обернулись векселем – настоящим, кровным векселем, какой можно предъявить к оплате. Он спас волку сына, вытащил из горячки его единственного наследника собственными руками, ночь напролёт. Он имел право прийти к Северцеву не просителем, а заимодавцем: ты сказал – должник; я и пришёл за долгом, и долг этот не золото, а союз против того, кто нас обоих метит на слом.

– Спасибо, Демьян, – сказал Глеб, опуская его рукав. – Ты мне нынче принёс больше, чем сам знаешь. И себя сберёг – а это дороже всего. Тот, северцевский, тебя не приметил?

– Не поручусь, барин, – ответил Демьян честно, и в этой честности была вся его цена. – Я уходил тихо, задами. Да только он той же школы, что и я. Своего брата такие чуют. Может, и не приметил. А может, и лежит уже сейчас у нашего забора, глядит, кто это к Луке любопытствовал.

1500
{"b":"982732","o":1}