Морозов сидел за столом, заваленным распечатками, и сердце у него билось часто, за девяносто ударов, многовато для человека в мягком кресле. С весны Мендоса видел сердца всех, кто оказывался рядом, тёплыми узлами в груди, ровными или сбивчивыми, и так и не научился не смотреть. Майкрофт обещал, что со временем это уйдёт на периферию восприятия, как уходит шум холодильника, однако прошло полгода, а шум пока никуда не делся.
Морозов снял очки и, повертев их в пальцах, надел обратно.
— Шестьдесят три процента — выход на седьмой, — произнёс он. — Двадцать восемь — летальный исход в процедуре. Остаток, девять процентов…
Он помолчал.
— Выйдете пустым.
Мендоса ждал продолжения, и Морозов, вздохнув, продолжил:
— Тело будет жить, хоть в учебник его, и глаза будут открыты. Вас там не будет. — Он снова потянулся к очкам и на этот раз остановил руку на полпути. — Куда девается то, что было, мы не знаем. Майкрофт считает, что никуда не девается, просто перестаёт быть связным. Я считаю, что для вас разница несущественна.
— Чьи это цифры?
— Его. Мои были хуже, но после вашего шестого уровня у него прибавилось данных, и он пересчитал. — Морозов чуть усмехнулся. — По-моему, вы ему нравитесь: он трижды прогонял модель, пока не убедился, что ошибки нет, а для него это много.
Мендоса кивнул. Двадцать восемь его не беспокоили, потому что в них было записано процентами всё, чем он занимался с семнадцати лет, — уход на задание и возвращение либо невозвращение, после которого с документами разбирается кто-то другой. Девять беспокоили больше.
— Девять хуже, чем двадцать восемь, — заметил он.
— Для кого как.
— Для меня. Мёртвых хоронят, а с пустыми никто не знает, что делать: их годами навещают по праздникам в палате с окном, а потом перестают навещать и стыдятся этого.
— Мы будем знать, что делать, — отозвался Морозов.
Мендоса посмотрел на него внимательнее. Морозов не отвёл глаз, но сердце у него на секунду споткнулось и пошло дальше, чуть быстрее прежнего.
— Хорошо, — кивнул Мендоса. — Теперь объясните зачем. В октябре мне нужно снять защиту с четырёх узлов, на шестом я снимаю с одного, это я понимаю. Но ради одного дня вы бы мной рисковать не стали.
— Разумеется, — согласился Морозов.
Отодвинув стопку распечаток, он вытащил из-под неё чистый лист, начертил ручкой большой круг, а подумав, добавил вокруг несколько маленьких.
— Седьмой не для войны, подполковник. Война — это день, может быть два, и на них вас хватит, Майкрофт посчитал и это. А потом наступит третий день и все последующие. У нас есть несколько Мастеров. У Церкви свои возвышенные, и сколько их на самом деле, по-моему, не знает даже Папа. Через пять лет своими обзаведутся китайцы, а через десять все, кто успеет украсть или купить технологию. После победы всё это никуда не денется, оно просто перестанет кого-либо бояться, потому что бояться станет некого.
Он постучал ручкой по большому кругу.
— Нужен кто-то, кто один весит больше, чем все они вместе, чтобы никому не пришло в голову начинать. Противовес. Пока он стоит на месте, весы не качаются.
— И противовес — это я.
— Если согласитесь и если попадёте в шестьдесят три.
Мендоса смотрел на лист. Круги вышли неровными, а в одном месте ручка прорвала бумагу. Он думал о том, что за два года ни разу не спросил у русских ничего сверх необходимого: интересовался зарядом накопителей да ближайшей точкой эвакуации, на всё остальное отвечал «собран», и этого хватало всем. Так его учили. Солдат, задающий вопросы о политике, плохо кончает, а солдат Ордена кончает плохо вдвойне, потому что о политике Ордена не спрашивают даже кардиналы.
В Мехико, в самые первые его годы, был один старый капитан полиции, Арриага, двадцать лет нужный очень важным людям. Потом важные люди сменились, и через месяц Арриагу нашли в его собственном гараже. Новые важные люди прислали на похороны венок, очень красивый.
— Артём Вадимович, можно ещё один вопрос?
— Конечно.
— Что бывает с противовесом, когда он перестаёт быть нужен?
Морозов не ответил. Он смотрел на лист с кругами, потом взял ручку и стал перекатывать её между пальцами, туда и обратно, а сердце у него колотилось уже под сто. На экране по соснам опять прошёл ветер, и с веток посыпались крупные капли.
— Процедура через четыре дня, — проговорил наконец Морозов. — Вам дадут время. Если хотите кого-нибудь позвать, скажите, я распоряжусь насчёт пропуска.
Это был ответ на другой вопрос. Мендоса понял это, а заодно понял, что Морозов знает, что он понял. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Мендоса придвинул к себе бланк согласия и расписался в двух местах, где Морозов заранее поставил карандашом галочки.
Камилла приехала вечером на служебной машине из Екатеринбурга, мокрая от дождя, в тёмной куртке, которую так и не сняла. Кто ей сказал, Мендоса не спрашивал: может быть, Майкрофт, а может быть, никто, и она догадалась сама, как многое угадывала сама ещё с Коауилы, где за двести метров знала, в каком окне сейчас появится человек.
Она остановилась на пороге и посмотрела на него спокойно и очень внимательно.
— Четыре дня.
Мендоса кивнул.
— Шестьдесят три?
— Ты знаешь цифры.
— Я знаю всё, что знает Майкрофт, если правильно его спросить. — Поставив сумку на стул, она огляделась. — Где у тебя плитка?
Плитка нашлась за шкафом. Камилла достала из сумки старую алюминиевую кофеварку, которую возила с собой ещё с Гаваны, и, не говоря ни слова, собрала её и поставила на огонь, а Мендоса сидел на кровати и смотрел, как она хозяйничает в чужой комнате на глубине трёхсот метров, уверенно, по-домашнему, не спрашивая, где что лежит.
Он видел два сердца. Её билось ровно и чуть быстрее обычного, около восьмидесяти, а рядом, ниже, частило маленькое, за сто пятьдесят, тёплая точка, которая не останавливалась ни на секунду. Он видел его уже три недели, с того вечера, когда она вернулась из поликлиники и сообщила, что всё в порядке, просто устала. Спорить он тогда не стал. Она знала, что он видит, он знал, что она знает, и с тех пор ни один из них об этом не заговорил.
— Я купила шторы, — бросила Камилла, не оборачиваясь от плитки. — На кухню. Синие.
— Синие на кухню не вешают.
— Кто это сказал?
— Моя мать.
— Твоя мать в нашей квартире не жила. Кухня там на север, ей нужно что-то тёмное, иначе зимой с утра всё серое. — Сняв кофеварку с огня, она разлила кофе по двум чашкам и одну протянула ему. — Повесишь сам. Я не достаю до карниза.
— Возьми стул.
— Стул шатается. Ты обещал его починить ещё весной.
— В субботу, — пообещал Мендоса.
— Вот в субботу и займись. А потом повесишь шторы.
Она села рядом на кровать и отпила из своей чашки. Кофе был очень крепкий и очень сладкий, по-кубински, с густым слоем сахара на дне. Мендоса пил медленно. На такой глубине ничего не было слышно, кроме вентиляции, но он почему-то знал, что дождь наверху всё ещё идёт.
— Морозов сказал, что седьмой — это противовес, — проговорил он.
— Чему?
— Всему. Чтобы никто не начинал.
Камилла помолчала.
— А ты что ему ответил?
— Спросил, что бывает с противовесом, когда он перестаёт быть нужен.
— И что?
— Что мне дадут время и что я могу кого-нибудь позвать.
Камилла хмыкнула без всякой весёлости и поставила чашку на пол.
— Ну вот, — обронила она. — Ты и позвал.
Её правая рука, лежавшая на колене, сама собой переместилась к поясу куртки и легла там ладонью внутрь, а заметив, куда он смотрит, Камилла вернула её на колено. Ничего сказано не было.
Она осталась до утра. Ночью, когда она уже спала, отвернувшись к стене, Мендоса долго лежал на спине в темноте, слушая два сердца, медленное и быстрое, и считал удары маленького, пока не сбился, а потом начал сначала.
Журнал процедуры. Узел «Кедр-7», процедурный модуль 2.