Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Наверху было плохо. Старик за ночь сдал: сердце, заведённое на боярышнике, шло всё неохотнее, с долгими провалами, вода в лёгких поднялась выше, и Глеб, приложив ухо к костлявой груди, слышал, как на вдохе в ней похлюпывает, будто в подмокшей губке. В спальне стоял тот особый дух долгой болезни, который ни проветрить, ни забить ладаном, – кисловатый дух остывающего тела, лекарств, воска и несменяемой духоты, дух, по которому Глеб и с закрытыми глазами сказал бы, что тут лежит человек, который больше встаёт с постели головой, чем ногами. На столике у изголовья теснились склянки, лежала свёрнутая им бумажная трубка для слушанья, стояла миска с водой, где отмокало полотно. Сиделка, тихая пожилая баба с заспанным лицом, дежурила у постели, меняла воду да крестилась, когда старик заходился в клокочущем кашле, и толку от неё было ровно на то, чтоб сбегать да позвать. Глеб поднимал старику изголовье, чтоб легче дышалось, поил малыми глотками, растирал стынущие к вечеру ступни, считал пульс по многу раз на дню – и всякий раз отходил недоволен. Волк доживал. Не нынче, не завтра, но доживал, и всё Глебово уменье шло теперь не на то, чтоб лечить его, а на то, чтоб длить, оттягивать час, когда сердце станет насовсем. И длить эту чужую, ненавистную и нужную жизнь приходилось потому, что покуда дышал волк, дышал под его крылом и Глеб.

Внизу было пусто и тесно разом. Гриша не отставал ни на шаг: сидел в углу, ходил следом, а теперь и спал тут же, на брошенном у двери тюфяке, и от постоянного этого чужого присутствия, от круглого приветливого лица, что всё видело и всё несло Жильцову, у Глеба к ночи начинало ломить в затылке, как ломит от долгой духоты. Он привык всю жизнь быть один в себе. А нынче при нём неотлучно торчал чужой глаз – снаружи Гриша, а внутри двое, – и негде было побыть одному даже минуту, кроме как наверху, у постели того, кто его осиротил.

Демьян лежал у стены, на узкой лежанке, и тем единственным был жив весь этот тесный покой. Плечо у него заживало – Глеб менял ему повязку по утрам и видел под ней добрую, чистую розовость молодого мяса, без гнили, без красных язов вверх, – но силы возвращались медленно, и десятник, привыкший быть при деле, изнывал от безделья хуже, чем от раны. Он нашёл себе занятие по руке: вытребовал у дворни точильный камень и правил палаш – не спеша, помалу, здоровой рукой, и мерный шорох стали о камень стоял в покое ровным, домашним звуком, от которого делалось чуть легче. Иногда он замирал с клинком на коленях, глядел в стену и слушал – по-солдатски, всем телом, – что делается в доме: не забегали ли, не заскрипели ли не вовремя ворота, не переменился ли шаг на дворе. Пустой это был дом для солдата, чужой, недобрый, и Демьян стерёг в нём барина единственным, что ему осталось, – слухом да присутствием.

– Точишь? – сказал Глеб, спускаясь сверху в очередной раз.

– Точу, барин, – отозвался Демьян, не поднимая головы от камня. – Ей без дела ржаветь, мне без дела гнить. Заодно, вишь, и делом заняты оба. – Он провёл большим пальцем по лезвию, попробовал. – Худой дом. Сытый, а худой. Собаки во дворе и те брешут не по-людски, с оглядкой. У доброго хозяина собака брешет вольно, а тут – будто и ей велено помалкивать.

– Приметливый ты стал, лёжа-то.

– Лёжа только и приметлив, – буркнул Демьян. – Стоя-то я тогда, у Семи Мостов, не приметил, чем кончится. Теперь вот лежу да приглядываюсь. Дёшево наука обошлась – в полбока всего.

Глеб не ответил на это. Про ту ночь у них было договорено молчать, но молчать так, чтоб оба помнили, и оба помнили. Он сел рядом, взял у Демьяна из рук клинок, поглядел на кромку – не для дела, а чтоб занять руки и побыть с ним рядом лишнюю минуту, – и вернул. Сталь была наточена хорошо, по-хозяйски. Руки у солдата помнили ремесло даже раненые, как помнили его и Глебовы.

Секретарь вернулся к сумеркам. Тот же прилизанный, но без обычного своего гонору – с тем осторожным лицом, с каким носят чужие слова, за которые не хотят отвечать.

– Аникей Петрович рецепт прочёл, – сказал он. – Дозволил. Гриша снесёт к аптекарю. – И прибавил, глядя мимо: – А ещё Аникей Петрович велел передать. Слово в слово. «Любопытный ты лекарь. Всё-то тебе, кроме хвори, интересно: то земляки с севера, то клейма на болящих. Гляди, лекарь, не залюбопытствуйся до беды. От любопытства до доноса – один шаг, и не всегда его делаешь ты».

Секретарь ушёл. Глеб остался стоять со склянкой в руке.

«Прочёл. И зацепился. Не за печать – про печать он смолчал бы или спросил в лоб, – а за то, что я вписал в рецепт лишнее. Он не понял, что за клеймо, но понял, что клеймо тут не к месту, и запомнил. Не поймал – учуял. Дозволил нарочно: пусть, мол, идёт, а я погляжу, куда потянется ниточка. Значит, я выиграл письмо, но канал под Ставровым он теперь возьмёт на карандаш. Один раз ещё пройдёт. Второго не будет».

Он не ошибся.

Ответ пришёл на другой день, к полудню, и пришёл он так, как и должен был, – в склянке боярышника, которую Гриша, ходивший к аптекарю, принёс и поставил на стол, ничего не заподозрив, потому что боярышника канцлеру и вправду было нужно, и склянка была настоящая, и снадобье в ней настоящее. А под пробкой, поверх воска, лежал тугой комок бумаги, и сургуч на нём был красный.

Читать при Грише Глеб снова не мог. Но кипяток он второй раз посылать не стал – тот ход был сожжён, и повторить его значило самому подсказать Жильцову, где искать. Он сделал иначе, проще и честнее: пошёл лечить.

– Пора его сиятельству питьё менять, – сказал он, беря склянку. – Со мной не ходи, Гриша, в канцлерову спальню тебя всё одно не пустят, сам знаешь. Сиди тут, стереги мой струмент, чтоб не растащили. Я скоро.

И это было правдой – в спальню к канцлеру Гришу не пускали, там кончалась жильцовская власть и начиналась старикова. Глеб поднялся наверх, к волку, отослал дремавшую сиделку за чистым полотном и остался наконец один – при спящем канцлере, за дверью, куда не входил ни Гриша, ни Жильцов. Тут, у постели врага, было единственное во всём доме место, где его не стерегли.

Он сломал красный сургуч.

Почерк был Ольгин – острый, быстрый, тот самый, и от одного вида его в груди у Глеба сделалось разом теплее и тревожнее, потому что этот почерк значил, что она жива, в игре и думает о нём, и он же значил, что она снова полезла ради него туда, куда лезть опасно.

«Ты просил – я искала. Слушай и запоминай, переспросить будет негде. Знак твой – три кольца в одно, гладкий обод сверху – я нашла. Не в лечебниках, там его нет и быть не может. Я нашла его в наших родовых книгах, в тех, что Зорины ведут три поколения, где записан не торг, а кто над кем и кто чьей смертью поднялся. За сто лет этот знак встал в наших книгах дважды. И оба раза – рядом с одним и тем же: где-то тихо угасал старый род, что сидел на своей земле крепко и никому её не продавал, а после земля отходила короне или подставному, а на месте рода оставалась пустошь да недобрая молва. Дважды за сто лет, Глеб. Не мор, не война, не долги – просто был род, и не стало рода, и всякий раз где-то с краю мелькал этот знак и таял. Его не носят открыто. Его видят только те, кому уже поздно.»

Дальше буквы пошли твёрже, злее, и Глеб понял, что сейчас будет то, ради чего она и писала.

«А теперь то, что я тебе писать не хотела, да не имею права смолчать. Я подняла третий случай. Свежий. Двенадцать лет назад так же тихо угас один небогатый род на своей земле – род, что сидел на пустоши, под которой, по старым толкам, спит Источник. Отца убили чужими руками, мать свели следом, землю прибрал канцлеров подставной, а самого наследника, мальчонку, списали в бездари и забыли. И в наших книгах, Глеб, у этой записи с краю стоит тот же знак. Три кольца. Гладкий обод. Ты понимаешь, чью запись я тебе сейчас читаю. Твою. Острожский был рукой. А знак над той рукой – вот этот. Значит, тех, кто свёл твоих отца и мать, ты искал не там и не так высоко. Они выше канцлера. Они те, в три кольца. И они не закрыли твоё дело – они его отложили. До поры, пока ты не подрастёшь над своей землёй и не станешь стоить того, чтоб тобой заняться снова.»

1489
{"b":"982732","o":1}