– И ты, – проговорил он медленно, – двадцать лет скупал опальные роды, сгонял их с земель, добирался до Источников. По их слову. Ты – их рука.
– Был их рукой, – поправил канцлер, и в жадных глазах его блеснуло новое, злое и загнанное. – Был. А нынче, лекарь, рука эта состарилась, сердцем ослабла, и хозяева решили, что пора её отсечь да взять новую, помоложе. Оттого и Северцев. Его не сам чёрт надоумил на меня нож послать – его подтолкнули те же, в три кольца. Убрать стоптавшегося Острожского чужими руками, стравить Дома, а после прибрать всё разом. Северцев это к утру понял, оттого и шлёт мне через тебя весть: нас, мол, обоих на убой ведут. И в этом он не врёт. – Острожский повернул к Глебу тяжёлый взгляд. – А в чём врёт, я тебе тоже скажу. Он думает, я испугаюсь и кинусь с ним обниматься против общего хозяина. Не кинусь. Потому что глядеть вверх, лекарь, поздно мне. У меня сердце на твоей нитке да на боярышнике, мне до весны бы дожить. Это тебе глядеть вверх. Тебе, молодому, у которого под землёй спит то, чего они хотят. Они за тобой придут, Глеб. Не за мной – со мной они и так почти покончили. За тобой. Тогда-то тебе и понадобится знать, кого над собой искать.
– А мои, – проговорил Глеб, и голос у него сел, потому что этот вопрос он нёс в себе месяц и всё не смел задать. – Отца моего, мать. Двенадцать лет назад, на калитинской земле. Их – ты? Твоей рукой?
Острожский поглядел на него долго, устало, без раскаяния – раскаиваться он давно разучился, если и умел когда.
– Может, и моей, – проговорил он. – Не помню, лекарь. Вот тебе вся правда, страшнее всякого раскаяния: не помню. Я по слову кольца за тридцать лет свёл столько родов, сидевших на Источниках, что имён и не держал в голове – зачем? Приходила бумага: такой-то род зажился на такой-то земле, поспособствуй. Я и способствовал – чужими руками, не пачкаясь, по строке в реестре. Для меня твои отец с матерью были не люди – строка. Галочка. Земля номер такой-то, род сведён, Источник высвобожден. Я и лиц их не видал, и что сын остался – не знал, покуда ты сам не объявился у меня под боком, лекарем, с калитинской кровью да с Глотающей в придачу. – Он усмехнулся страшно. – Вот чем оно берёт за горло, кольцо. Оно убивает не в злобе. Оно убивает в реестре. Оттого его и не за что ненавидеть по-людски: не найдёшь лица, в которое плюнуть. Я тебе, выходит, отца с матерью свёл – а и повиниться толком не могу, не помню которых. Ненавидь меня, коли легче. Только ненависть твоя, лекарь, как пуля в туман: настоящий убийца выше, и у него лица нет.
Он умолк, обессиленный длинной речью, и осел на подушках, и сердце под Глебовой рукой пошло совсем нехорошо – зачастило, засбивало, испугавшись собственных слов.
Глеб сидел и держал волку жилу, и в голове у него холодно, ясно, страшно перестраивалось всё, что он знал.
«Вся картина съехала на слой глубже. Я месяц ненавидел Острожского за отца с матерью – а он оказался такой же поводочный пёс, только постарше. Северцев мне враг – а нас с ним, выходит, гонят на одну бойню. Орден жжёт таких, как я, – а Ефрем усомнился и тычет вверх. И всюду, куда ни ткни, за спиной у видимого врага встаёт невидимый, в три сомкнутых кольца, и метит он не в меня даже – в то, что спит под моей родовой землёй. Я думал, я выбираюсь из капкана. А капкан-то, оказывается, больше, чем я думал, и я в нём даже не главная дичь. Главная дичь – Источник. Я так, при нём».
– Ваше сиятельство, – сказал он, поднимаясь и берясь за склянку боярышника, потому что старик заговорился до сердечного края и его надо было спасать, снова, опять, – довольно на нынче. Вы мне живым нужны не меньше, чем я вам. Пейте. И молчите. Договорим, как отпустит.
И, вливая в непослушный рот отвар, придерживая тяжёлую седую голову, Глеб поймал себя на дикой, кривой мысли: что сейчас, в этот самый миг, он, сын убитых по слову этого дома, руками спасает того, кто отдал приказ, – и спасает не через силу, а потому, что старик стал вдруг единственным, кто говорит ему правду про то, откуда занесён над ним настоящий нож.
***
До своей лежанки Глеб не дошёл и в этот раз.
Он спускался с канцлерова верха, серый, пустой, мечтая об одном – рухнуть и не видеть ничего часа четыре, – когда на нижней площадке его перенял прилизанный секретарь, и Глеб понял по одному его виду, куда зовут, ещё прежде слов. Не наверх. Вбок. К Жильцову.
Аникей Петрович на этот раз не заставил стоять. Он сидел за своим голым столом, в нетопленой с ночи комнате, где изо рта шёл лёгкий пар, и перед ним лежал чистый лист, на который он ничего не писал, – а это Глеб уже знал, было хуже, чем когда писал. Когда Жильцов писал, он был занят. Когда сидел над чистым листом, он был занят тобой.
В углах глаз у Глеба стоял зыбкий серый снег, какой встаёт у не спавшего вторые сутки, и на один удар сердца гладкое лицо управляющего поплыло, сложилось в бессонное лицо Северцева из ночного перехода. Глеб моргнул, и наваждение сошло. Тело кричало, что ресурс на исходе, что двое суток без сна, операция, погреб, дорога, – Глеб велел телу молчать, как велел ему молчать всю жизнь, сел и стал слушать.
– Ночь у Северцева, – сказал управляющий без предисловий. – Наедине. В тёмном переходе. Без свидетелей, окромя стен. Мой человек всю ночь на морозе прождал у коновязи, в дом его не пустили, а тебя – пустили и оставили. – Гладкое лицо было спокойно, и от этого спокойствия тянуло холодом. – Я не спрашиваю, зачем ты туда ходил. Знаю. Его сиятельство послал, спасать волчонка, дело громкое, богоугодное. Тут не подкопаешься, и я не копаю. Я про другое спрошу. О чём с тобой князь Северцев толковал ночью с глазу на глаз?
– Толковал, – сказал Глеб. Отпираться было нельзя – Гриша видел, что князь выходил к нему в переход. – Велел передать его сиятельству. Я передал. Нынче же, наверху, слово в слово.
– Его сиятельству ты передал, – кивнул Жильцов. – Верю. Ты передал его сиятельству ровно то, что решил передать. – Он чуть подался вперёд. – А мне передашь то, что решил ему не говорить. У тебя, лекарь, я давно приметил, всегда так: складно, гладко, а одного кусочка нет, и всегда он самый важный. Вот и сейчас нет. Я его чую, как гнилой зуб чуют языком. Что тебе Северцев показал?
Глеб выдержал паузу – ровно такую, чтоб не казалось, будто прячет, и не такую длинную, чтоб казалось, будто сочиняет.
– Ничего не показал, – сказал он. – Говорил. Пугал канцлера, что не сам, мол, нож послал, что есть повыше рука. Обычная волчья брехня, Аникей Петрович, чтоб рассорить да время выиграть. Я потому его сиятельству и передал: пусть сам взвесит, брехня или нет.
Он отдал Жильцову правду – настоящую правду про рассорить-и-выиграть-время, ту самую, что и сам держал одним из двух чтений. Но печать – три кольца, гладкий обод – он не назвал. И знал, отчего не называет: не потому, что не верил Жильцову. А потому, что не знал, чей на самом деле Жильцов. Человек, что тридцать лет держит бумаги-удавки всего канцлерова дома, слишком уж на своём месте, чтоб не задуматься – а не тянется ли и от него ниточка вверх, к тем же трём кольцам. Печать была единственной картой Глеба, и он не клал её на стол, за которым не знал всех игроков.
Жильцов смотрел на него долго. И понял – не что за кусок, но что кусок есть, утаён, при лекаре.
– Ну-ну, – проговорил он наконец, тихо, почти ласково, и от этой ласки хотелось отойти к стене. – Держи при себе, лекарь. Твоё право. Только заметь, что я тебе нынче скажу, и запомни крепко. До сего дня ты был мне хлопотный, да полезный. Ходил, лечил, чужих у ворот привечал – я терпел, потому что его сиятельство тобой жив. А нынче ты пошёл меж двух Домов ходоком, носишь из волчьей пасти волчьи слова, и завёлся у тебя в котомке кусок, который ты и от меня прячешь. Это уже не хлопотный лекарь. Это лазутчик о двух концах, а таких я на моём веку вешал, не спросясь. – Он снова взялся за перо, макнул, и, не поднимая глаз, обронил буднично, как о погоде: – С нынешнего дня со двора ни ногой без моего слова. Занеможет кто в городе, пошлёшь ученика. Гриша при тебе спать будет, в том же покое. И всё, что из твоих рук уходит на сторону, – записка ли, склянка ли, слово ли через людей, – прежде идёт ко мне. Ступай отсыпайся. Ты на ногах не стоишь, а мне нужен, чтоб стоял.