Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глеб, подходя, оглядел его так, как оглядывал всякого встречного, – не приятельским взглядом, а лекарским, что раздевает до нутра. Радим был стар, но крепок той сухой, жилистой крепостью, что держится до самой смерти и рушится вся разом. Лицо гладкое, без единой лишней жиринки, кожа туго обтягивала кость; руки, что он держал сложенными, были в старческих пятнах, но не дрожали ничуть – покойные руки человека, привыкшего делать страшное без спеха. Дышал он редко, ровно, и сердце под серым кафтаном стучало, верно, медленно и надёжно, как ходики, которым идти ещё годы. «Здоров, – отметил Глеб, меряя его тем же глазом, каким мерил всякого. – Такого хворь не свалит, такого только огонь его же ремесла и возьмёт. С таким не пересидишь и не переждёшь – придётся переиграть, а сил на переигрывать нет». Двое молодых за плечом ловчего переминались, стыли, дули в кулаки – этих зима брала, этим было по восемнадцать да по двадцать, и они ещё умели мёрзнуть. Радим не мёрз. Радим стоял в стуже, как стоит камень.

– Худо выглядишь, лекарь, – сказал он вместо приветствия. – Серый весь. Не спал. – Он чуть склонил седую голову. – А не спал ты оттого, что нынче ночью в этом дому кто-то отходил. Мои люди при всех больших домах имеют глаза, ты это знаешь. И глаза донесли: за полночь к канцлеровым воротам скакали за попом, что соборует, да за роднёй, которой нет. Так делают у одра. Так делают, когда хозяин собрался помирать. – Пустые глаза легли на Глеба и стали. – Вот я и пришёл. Поглядеть, помер ли волк. Потому что помрёт волк – и крыша над тобой, лекарь, обвалится в тот же час.

«Донесли верно, да поняли криво. За попом посылала сиделка со страху, я и не знал, отослал после. А родни у старика нет – это дом метался, не я. Но Радиму всё едино: он услышал, что канцлер при смерти, и учуял, что моё время подходит. Он не грозит. Он просто пришёл сесть у ворот и ждать, когда упадёт то, что меня держит. Как садится ворон на сук над недорезанным».

– Жив его сиятельство, – сказал Глеб. Голос он держал ровным одним ремеслом, потому что спокойствия в нём не осталось ни на грош. – Было ночью худо с сердцем, я не скрою. Грудная жаба, возраст, зима. Но я его завёл, и он спит, и будет жить. Так что рано ты пришёл, ловчий. Крыша моя стоит.

– Стоит, – повторил Радим, и в голосе его не было ни веры, ни насмешки – одна ровная работа. – Может, и стоит. А может, ты мне это говоришь оттого, что тебе смерть канцлера страшнее всех на свете, и ты соврёшь не сморгнув, лишь бы я ушёл, а сам побежишь наверх дальше держать в нём жизнь клещами. Кому и врать про живого волка, как не тебе. Твоё слово, лекарь, нынче стоит меньше всякого другого слова в этом городе – потому что тебе оно выгоднее всех. – Он сделал полшага вперёд, и молодые за его спиной качнулись следом. – Оттого я твоему слову и не поверю. Я пойду и погляжу сам.

Под рёбрами у Глеба рванулся огневик.

Испуганная тварь, вымотанная не меньше хозяина двумя ночами на краю чужих смертей, учуяла подходящего Печатника – того, кто жжёт таких, как она, – и заскулила, задёргалась, плеснула жаром вверх, к горлу, к глазам. И удержать её на этот раз было куда труднее, чем у ворот в прошлый: у Глеба не осталось сил на тот спокойный внутренний зажим, каким он давил её прежде. Он держал жильца на одной злой воле, на голом «лежать», и чувствовал, как эта воля истончается от усталости, как тонок стал лёд, по которому он вёл и себя, и жильца, и всё дело.

– Что ж ты дрожишь, лекарь? – спросил Радим, не сводя светлых глаз. Он видел дрожь. Такие для того и глядят, чтоб видеть дрожь. – Озяб опять, как в прошлый раз? Или на этот раз не мороз?

– Двое суток на ногах, ловчий, – ответил Глеб, и это была чистая правда, которой он прикрыл другую правду, как прикрывают рану чистым краем той же рубахи. – Двое суток вынимаю из-под смерти сперва ребёнка, потом старика. У тебя бы тоже руки дрожали. Или вы, серые, из железа?

В углах пустого рта Радима дрогнуло – не улыбка, дальний её родич.

– Мы из того же мяса, лекарь, – сказал он. – Оттого и знаем в мясе толк. – И, оставив это висеть, договорил буднично, как о деле решённом: – Веди меня к канцлеру. Погляжу своими глазами. Увижу живого – уйду и подожду до его срока, а срок его, сдаётся мне, недалёк. Не увидишь ты меня к нему пустить – стало быть, некого показывать, стало быть, крыша уже упала, а ты стоишь под ней и делаешь вид, что она есть. Стало быть, и вести мне тебя никуда не надо. Возьму тебя прямо тут, у ворот, при всех.

Вилка захлопнулась чисто, обеими развилками разом, и Глеб увидел её всю за один удар своего усталого сердца.

«Пущу к канцлеру – поведу Печатника к постели, где старик еле дышит, где я сам, вымотанный, на ниточке держу и его, и своих жильцов, а Радим будет стоять рядом, глядеть в оба и читать. И не старика он там прочтёт – меня. При нём, вблизи, огневик рванётся так, что я не удержу, и тогда всё. Не пущу – Радим объявит, что крыши нет, и возьмёт меня сей же час, у ворот, и никакой канцлер уже не поможет. Идти нельзя. И не идти нельзя. Как всегда теперь».

Он стоял на морозе перед светлыми пустыми глазами, вымотанный до самого дна, с двумя нечистыми жильцами внутри и умирающим врагом за спиной, единственной своей крышей, – и понимал, что выбирать надо сейчас, и что оба выбора ведут в яму, и что весь его лекарский, всю жизнь считавший ум не находит третьего.

– Идём, – сказал Глеб.

Он выбрал ту развилку, где смерть была не мгновенной. У постели у него оставался хоть малый простор изворачиваться – ремесло, слово, случай. У ворот, под прямым «беру», не оставалось ничего. И, поворачиваясь вести старшего ловчего в дом, к спальне заведённого им волка, Глеб чувствовал, как оба жильца внутри подбираются, чуя, куда и на кого их ведут, – огневик в ужасе, а холодный, второй, с тем ровным вниманием, с каким давеча встречал у канцлеровых ворот этого самого Радима: без страха, с вызовом, готовый распрямиться навстречу палачу.

Двоих нечистых Глеб вёл на глаза тому, кто их и жёг. А сил держать обоих у него почти не осталось.

***

Наверх Глеб повёл ловчего сам, впереди, спиной чуя за собою мягкий, неспешный шаг серого да топоток двух молодых. В переходе им попался Демьян – вышел на голоса, встал у стены, и по лицу его Глеб увидел, как обмерло у солдата внутри при виде того, кого барин ведёт в дом: серого, с бляхами, того самого, что жжёт людей за дар. Демьян не сказал ни слова – понял без слов, что дело чёрное и соваться в него нельзя, – только проводил их тяжёлым взглядом и остался стоять у стены, сжав здоровый кулак, бесполезный и оттого мучающийся. Глеб уходил спиной от этого взгляда и знал, чего тот солдату стоит: стоять столбом, покуда барина ведёт в дом палач, и не сметь ни руки поднять, ни слова сказать, – для Демьяна казнь горше раны. Гриша, напротив, сунулся было следом из любопытства, но Радим, не оборачиваясь, обронил молодым одно слово, и один из серых заступил Грише дорогу мягко, но так, что тот сразу отстал. Наверх поднялись трое: Глеб, ловчий да натянутая меж ними тишина, тугая, как та струна, что серый уже готовил в уме.

В канцлерову спальню Радим вошёл так, как входит хозяин, а не гость, – и это было страшнее всего, потому что сюда, за эту дверь, не ступала нога ни Жильцова, ни Гриши, ни родни, которой не было; тут кончалась всякая власть, кроме стариковой да Глебовой лекарской. А нынче через порог переступил серый, и порог этот под ним не значил ничего. Молодых Радим оставил в переходе. Вошёл один.

Острожский полулежал высоко на подушках, как Глеб его и оставил под утро, – серый, ввалившийся, с сизой ещё тенью у губ, с дыханием тяжёлым и клокочущим, но дыханием. Он спал тем изнеможённым забытьём, что хуже сна, и грудь его подымалась и опадала неровно, с усилием, и всякому глазу было видно: тут лежит человек, которого смерть уже держит за рукав и только пока не рванула к себе. В спальне было натоплено, душно, пахло воском и болезнью, и в этот тяжёлый, обжитой хворью покой холод серого вошёл, как сквозняк из погреба.

1492
{"b":"982732","o":1}