Радим стоял в ногах постели и глядел долго, молча, светлыми пустыми глазами, что умели читать пепел. Глеб стоял с другой стороны, у изголовья, где стоял всегда, положив старику два пальца на жилу, – и не столько держал канцлеров пульс, сколько прятал за этим привычным касанием собственные дрожащие руки.
– Жив, – проговорил наконец Радим. Не спросил – признал, как признают очевидное, чему нет радости. – Жив твой волк. Плох, а жив. Отходит, да не отошёл. – Он поднял глаза на Глеба. – Стало быть, крыша твоя нынче ещё стоит. Нынче. А завтра?
– Завтра я его снова заведу, – ответил Глеб. – И послезавтра. Сколько выйдет.
– Сколько выйдет, – повторил ловчий. – А выйдет немного, лекарь, я на своём веку насмотрелся на такое дыхание. Ну да ладно. Про то после. Я ведь не одного волка пришёл поглядеть.
Он поднял руку – ладонью вверх, к низкому потолку спальни, – и произнёс то тихое, на языке не то старом, не то вовсе не людском, от чего в морозном воздухе снова натянулась знакомая струна. Тот самый зов, что Глеб уже слышал у канцлеровых ворот. Оклик, обращённый не к человеку, а к тому, что человек в себе носит. «Отзовись. Кто там. Поднимись, назовись».
И огневик рванулся отзываться.
На этот раз удержать его Глеб не мог – не осталось той ровной силы, какой он давил жильца прежде. Испуганная, вымотанная тварь услышала оклик и метнулась на него всем своим, жаром к горлу, к ладоням, где начала натекать под кожу знакомая злая тяжесть, вот-вот готовая выступить наружу маревом, которое Радим прочтёт с одного взгляда. Греть озябшие руки второй раз было нельзя – ловчий помнил и ждал этой уловки, ждал, что лекарь опять примется хлопотать над стужей. Нужно было иное, а иного Глеб в своей пустоте не находил.
За помощью он потянулся туда, куда прежде не тянулся ни разу, – к второму. К холодному.
Тот стоял в нём ровно, внимательно, безо всякого страха перед Печатником, с одним лишь давним вызовом своей истреблённой породы. И Глеб, вместо того чтоб глушить огневиков жар, сделал наоборот: он выпустил на этот жар холод. Пустил мертвеца поверх щёголя, сталь поверх огня. Холодный распрямился охотно, растёкся ледяной ясностью от затылка вниз, и медь с озоном легли Глебу на язык, и собственное сердце его провалилось в тяжёлый редкий ход, – и жар огневика захлебнулся в этом холоде, утонул, смешался. Марево над ладонью не выступило. Вместо чистого горячего отклика, какой Радим ждал и умел читать, из Глеба поднялась к натянутой струне мутная хмарь – не огонь и не лёд, не пламя и не сталь, а глухая круговерть двух чужих сил, гасящих друг друга, слитых в такое, чему у Печатников, верно, и названия не было.
Струна постояла, дрожа. И опала, не найдя, за что взяться.
Радим опустил руку. И глядел на Глеба долго, светло, и в пустых глазах его впервые за оба раза стояла не работа даже – растерянность, тонкая, спрятанная, но растерянность.
– Чудно, – сказал он тихо. – Чудно, лекарь. Я тебя опять не прочёл. Только в прошлый раз ты был для меня как запертый сундук – не открыл, а всё ж понял, что заперто, что внутри лежит. А нынче… – Он подбирал слово, и это ему, читавшему всё, давалось трудно. – Нынче ты прочёлся мутно. Как прочитывается тот, у кого внутри не одно. Будто два голоса разом на мой зов подали и оба сглотнули. Я на своём веку сжёг девятерых носителей, лекарь, и всякий носил одно. Одно! А в тебе… – Он не договорил. Отступил на шаг, к двери, не сводя с Глеба светлого взгляда. – Не знаю, что в тебе. И оттого не возьму нынче – порожняком Орден не берёт, надо знать, за что жжёшь. Но узнаю. Дай срок.
Глеб стоял, держась за канцлеров пульс, как утопающий за корягу, и чувствовал, как внутри медленно оседают, расходятся по своим углам двое – сытый близостью врага холодный и полузадохшийся, дрожащий огневик. Он устоял. Он не сгорел нынче. Но устоял он ценою, которой прежде не платил: он впервые сам, своей волей, позвал мертвеца на подмогу и укрылся его холодом. Он использовал жильца как инструмент – и жилец пошёл охотно, слишком охотно, и осел после довольнее прежнего, будто хозяин наконец признал в нём ровню.
И на этом, на последнем усилии, Глеба качнуло. Серый снег в глазах загустел, спальня поплыла, пол ушёл было из-под ног, и он ухватился свободной рукой за резной столбик кровати, выдав это за то, что склоняется к больному. Радим, отступавший к двери, приметил и это – он всё примечал, – но принял, видно, за то, чем оно и было наполовину: за изнеможение вычерпанного до дна человека. Глеб выстоял, вцепившись в столбик, и переждал, пока пол вернётся на место, а серый снег поредеет.
– Уходишь, ловчий? – спросил Глеб, чтоб не молчать, потому что молчание сейчас читалось не хуже марева.
– Ухожу, – сказал Радим. – Да недалеко. – Он остановился в дверях. – Я тебе, лекарь, скажу прямо, без загадок, потому что нам с тобой ещё водиться. Волк твой умирает. Нынче, завтра, через неделю – но умирает, и ты это знаешь лучше меня. А как он отойдёт, так и крыше твоей конец, и никакие мутные твои голоса, никакие занятые руки тебя уже не укроют, потому что не станет над тобой того единственного, кого Орден трогать не смеет. Я это знаю. И ты это знаешь. Оттого я не стану тебя нынче ни жечь, ни хватать. Я просто сяду у твоих ворот и подожду. – Пустые глаза глянули почти сочувственно, и от этого сочувствия веяло могилой. – Мне спешить некуда, лекарь. За меня твой волк спешит. Мне только дождаться, когда у него сердце станет. А оно станет. Держи его, держи покрепче. Чем крепче удержишь, тем дольше протянешь сам. Занятное у вас с ним вышло дело: он тебе крыша, а ты ему подпорка, и рухнете вы оба разом.
Он уже шагнул было прочь, но остановился в дверях, будто вспомнив, и оглянулся – в последний раз, и взгляд этот был другой, не давешний пустой, а прищуренный, ищущий.
– А всё ж скажу тебе на прощанье одно, лекарь, – проговорил он негромко. – Не прочёл я тебя нынче, верно. Но чую. Та муть, что в тебе сглотнула мой зов, – она не пустая. В ней мертвечиной тянет. Холодной, стоялой мертвечиной, а мне ли, пепельщику, её не знать. И чудно, лекарь: мертвечина эта мне знакома. Пахнет не с севера, откуда ты будто бы родом. Пахнет ближе. Пахнет той самой северцевской псарней, где режут тихо, из-за плеча, вывернутым узлом под ухо. Я на своём веку северцевских рук нанюхался, покуда жёг. И стою я над канцлеровым лекарем, а тянет от него северцевским ножом. Откуда бы, а? – Он не ждал ответа. – Пойду подумаю над этим у твоих ворот. Мне всё одно сидеть да ждать. А думать я, лекарь, умею. И додумаюсь.
Он повернулся и вышел, и за ним в переходе поднялись, пристроились двое молодых, и серые пошли прочь – не из дому вон, а во двор, к воротам, чтоб сесть там и ждать, как садится терпеливый охотник у норы, из которой зверю всё равно придётся выйти.
Глеб опустился на край канцлеровой постели. Ноги не держали.
Он сидел, не в силах подняться, и слушал, как затихают во дворе шаги серых. Радим сел у ворот – Глеб знал это, не глядя. Он поднялся всё же, дотащился до окна, отёр наледь и поглядел вниз, во двор: у самых ворот, под стеной, где затишье от ветра, серые уже топтали снег, обживались; один из молодых волок откуда-то охапку хвороста, другой ковырял кресалом. Садились не на час – всерьёз, с костерком, как садятся в осаду. И дворня уже не совалась туда вовсе, обходила ворота дальней стороной двора, крестясь; кто-то из баб, глядя на серых из-за угла поварни, тихо голосил, будто в дому уже покойник. Одной угрозой стало больше, и угроза эта была из тех, что не ломятся в дверь, а садятся напротив и ждут, покуда ты сам не выйдешь. А выйти придётся: волк не вечен. И хуже того: серый унёс с собою не пустые руки. Он унёс догадку – холодную, знакомую ему по ремеслу мертвечину, что пахла северцевским ножом, – и, сидя у ворот, станет её вертеть так и эдак, покуда не свяжет одно с другим: канцлеров лекарь, что не читается зовом, и мёртвая северцевская рука, которой этот лекарь отдаёт. Глеб потёр лицо ладонями, стирая серый снег, что всё гуще застил глаза. Ему бы лечь и не вставать хоть до полудня. А вместо того надо было сидеть при умирающем, потому что стоит отойти – и умирающий отойдёт следом, и всё рухнет. Балка и подпорка.