– Лекарь Глеб, – сказал старший. Не спросил – назвал, будто сверял по описи. Голос был сухой, размеренный, без нажима, без угрозы, и оттого угроза в нём стояла полнее всякого крика. – Я ловчий Радим, старший над печатью в трёх столичных концах. Ты меня не знаешь, тебе и не надо. Тебе надо знать одно: по столице третий день ходит слух. Будто у канцлера Острожского завёлся лекарь, что правит хворь голой рукой, а иных и жжёт голой рукой, без пороху, без снаряда, одним касанием. Огонь из ладони. – Светлые пустые глаза легли на Глеба и стали. – Орден такие слухи проверяет. Всегда. Такова наша служба триста лет. Ты и есть тот лекарь?
Под сердцем у Глеба заворочались оба разом, и заворочались розно, как всегда теперь.
Огневик плеснул жаром вверх, к горлу, к самым ладоням, привычной своей паникой, – заскулил без слов о том, что вот они, костёр и крюк, что за таким и приходят, что бежать, гасить, прятаться. Табак и дешёвый одеколон плеснули в рот. Этого Глеб придавил легко, привычно, одним внутренним словом: боящегося глушить нетрудно.
Холодный поднялся иначе. Он не испугался Радима – он им заинтересовался. Медленный озноб пошёл от затылка вниз, во рту стало остро и грозово, медью и молнией, собственное сердце Глеба провалилось в редкий тяжёлый ход, и в этой холодной ясности пришло желание – не Глебово, чужое, спокойное и оттого жуткое желание подняться навстречу старому врагу, распрямиться во весь рост, дать этому седому с бляхами почуять, кто стоит перед ним. «Он из тех, кто нас жёг, – сказал холодный без слов. – Триста лет жёг. Дай ему разглядеть. Пусть узнает, что не всех дожёг». И вот это было ново, и хуже всего огневикова визга: холодный не хотел прятаться. Холодный хотел, чтоб его прочли.
И глушить его пришлось не страхом, не выгодой даже, а тем единственным, что было сейчас сильнее чужой гордыни, – Глебовой волей выжить. «Ляжешь. Если он тебя прочтёт – нас сожгут вместе. И тебя, гордый, тоже. Второй раз. Насовсем. Лежи, если хочешь длиться».
Всё это заняло два удара его замедленного сердца. За два удара Глеб успел склонить голову ровно на ту меру, на какую кланяется лекарь чину, и не ниже.
– Я лекарь его сиятельства, – сказал он, и голос его был ровен, потому что ровным его держало ремесло, а не спокойствие. – Правлю хворь, как умею, руками да травой. А про огонь из ладони – слыхал и я. По базарам чего не насочиняют. Была бы у меня, ловчий, в руке молния – я б ею не хворь правил, я б себе дом в Замоскворечье молнией выстроил. А я, вишь, в чужом дому за жалованье чужие сердца завожу.
Тонкая тень – не улыбки, дальнего её родича – прошла где-то в углу сухого рта Радима.
– Складно, – сказал он.
И Глеба царапнуло это слово – в третий раз за два дня он слышал его от чужого умного человека, и всякий раз оно значило: не верю, но зацепить не за что. Жильцов говорил «складно» с насмешкой. Радим сказал без. Радим сказал так, как говорят о работе, которую предстоит доделать.
– Складно, лекарь. Только я слухи не ушами проверяю. – Он сделал полшага вперёд, и канцлеровы молодцы у ворот качнулись было, но старший ловчий на них и не глянул. – Я их проверяю иначе. Всякий, кто правит Печатью – любой, будь то боярин на турнире или ведьма на выселках, – оставляет след. В себе. Как костёр оставляет по себе пепел, а пепел помнит, что горело. Мы, Печатники, тот пепел читаем. По глазам. По тому, как человек дышит, когда ему называешь запретное. По тому, что у него в груди отзывается на наш зов, а что молчит. Я сейчас тебя прочту, лекарь Глеб. Тут, при всех. Ты стой смирно и не бойся – невиновному наше чтение что перышко. А виновный… – он не договорил, да и не надо было.
Он поднял руку – не к Глебу, ладонью вверх, к небу, – и что-то произнёс, тихое, на языке не то старом, не то вовсе не людском, и в морозном воздухе двора будто натянулась струна. Глеб не увидел ничего. Он почуял. Тонкий, пробирающий зов пошёл откуда-то из-под ребёр самого воздуха, из-под кожи мира, – зов, обращённый не к нему, Глебу, а к тому, что он в себе носил. «Отзовись, – звал зов. – Кто там? Отзовись, назовись, поднимись».
И огневик рванулся отзываться.
Испуганная тварь, она услышала оклик хозяйской силы и дёрнулась на него, как дёргается на свист битая собака – от ужаса, но на голос. Жар метнулся вверх, к горлу, к глазам, к ладоням, где сама собой стала собираться, натекать под кожу знакомая злая горячая тяжесть, та самая, за которой приходят серые. Ещё удар – и она выступит наружу, дрожью воздуха над ладонью, маревом, которое Радим прочтёт с одного взгляда, как читают открытую книгу.
Глеб не дал этого удара.
Он сделал единственное, что оставалось, и сделал не силой – силой он бы проиграл, чужой зов был громче. Он сделал то, что умел лучше всех на свете: он занял руки делом. Прямо там, под чтением, под натянутой струной чужого зова, он поднял обе ладони к лицу, будто озябнув, и принялся дышать на них, тереть одну о другую, притопывать, ежиться – закоченевший на морозе человек, греющийся, пока начальство говорит. Живое, мелкое, глупое, телесное движение. И в это движение, в трение, в стук крови, разогнанной растиранием, он утопил, размазал, спрятал ту горячую тяжесть, что рвалась из ладоней, – не погасил, погасить не успел бы, а раскидал по всему озябшему хлопочущему телу, где никакой зов не отличит боевой жар от простого тепла озябших рук. Тепло рук. Всего лишь тепло озябших рук на морозе. Читай, ловчий.
Струна в воздухе постояла ещё миг – и опала.
Радим опустил руку. Глядел он на Глеба долго, светло, пусто, и в пустых глазах его Глеб впервые увидел не уверенность – работу. Тот считал. Что-то не сошлось у него, что-то легло не так, как ложилось у виновных и как ложилось у чистых. Он не прочёл огня. Но он не прочёл и чистоты. Он прочёл человека, который в самый миг чтения вдруг занялся руками, – и старый ловчий, три десятка лет читавший пепел, слишком хорошо знал, что нарочно занимают руки только те, кому есть что этими руками спрятать.
– Озяб, – сказал Радим. Не вопрос.
– Стар я стал для ваших зим, ловчий, – ответил Глеб. – На юге воевал, там кровь жиже делается.
– На юге, – повторил Радим. И отступил на шаг, к своим, не сводя с Глеба светлого пустого взгляда. – Ну что ж, лекарь. Огня я в тебе нынче не поднял. Слух, может, и врёт, базар есть базар. – Он помолчал ровно столько, чтоб стало ясно: сейчас скажет главное. – А может, и не врёт, а стоит передо мной кто-то, кто выучился прятать своё лучше, чем я на своём веку видал. И вот этого, второго, я так не оставлю. Мы, лекарь, теперь будем ходить рядом. Не нынче – так завтра. Не завтра – так когда ты меньше всего готов будешь тереть озябшие руки. Пепел я с тебя всё одно однажды сниму. Живой ты дашь его снять или мёртвый – это уж как сам решишь.
Он повернулся уходить, и двое качнулись за ним. И тут-то, в этом повороте, в общем движении серых прочь, к Глебу на один шаг приотстал третий – Ефрем.
Приотстал будто невзначай, поправляя на ходу пояс, и, не глядя на Глеба, глядя мимо, в канцлеровы окна, обронил тихо, одному Глебу, тем же медленным своим голосом, каким говорил месяц назад:
– Он тебя не отпустит, лекарь. Радим – он какой был двадцать лет назад, такой и лёг бы в гроб: снаружи чист. – Ефрем помолчал шаг. – Я тебе тогда, у ворот, вопрос оставил. Ты не ответил. Я и не ждал скоро. Только теперь спрошу иначе. Не «как ты их держишь». А – держишь ли ещё? Или уже они тебя? – Он на долю мгновения скользнул по Глебу взглядом, и в блёклых глазах его была не угроза Радима, а что-то другое, тяжёлое, почти больное. – Я триста лет нашего дела на своём горбу вынес. Девятерых свёл. И под старость всё чаще думаю не о тех, кого сжёг. А о том, скольких из них сжёг зазря, потому что нам велено жечь, а не глядеть. Ты – огонь. Тебя по уставу жечь. А ты умирающих с того света руками таскаешь, мне про то ещё месяц как донесли. Вот и не сходится у меня, лекарь. Вот и хожу с несошедшимся. – Он выпрямился, отступая. – Радим придёт снять с тебя пепел. А я приду спросить, что ты за пепел. И не знаю ещё, который из нас придёт первым.