Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Ложись, – сказал Глеб от порога. – Немедленно.

– Не лягу, – ответил Демьян. Голос был твёрд, а качало его так, что стена под рукой была ему нужнее гордости. – Хватит, барин. Належался. Я тут гнию на этой лавке, плечо нянчу, а вы там один по подклетам ходите и с ножами своими внутренними воюете. Так дело не пойдёт. Я к вам приставлен не помирать на перине.

– Ты к себе приставлен – выжить, – Глеб уже шёл к нему, привычным глазом снимая всё разом: пятно на повязке росло, значит, порвал сшитое, рана свежая, гноя ещё нет, но будет, если этот дурень станет геройствовать на ногах. – Сядь. Порвал шов. Ты не воевать встал, ты кровью встал истекать, тихо и глупо.

– А хоть бы и кровью! – Демьян не сел. В нём, обычно медленном, деревянном, тяжёлом на слово, вдруг прорвалось то, что он копил все дни лёжки, и прорвалось жаром, какого Глеб в нём и не видел. – Вы мне уговор дали: как ослабнете под теми, что в груди, – меня зовите, я вас в человеке удержу. Дали? Дали. А как мне вас удержать, барин, ежели я лежу пластом за две комнаты, а вас в это время в подклете чужой жилец за руку водит? Меня там не было! Я вам без ног, без плеча, без силы – какой якорь? Я вам камень на шее, а не якорь. За меня же вам ещё и бояться, вон, лишняя забота. – Он глядел на Глеба сверху, качаясь, и в тяжёлых его глазах стояла не обида – мука человека, который привык быть опорой и вдруг стал грузом. – Я всю жизнь, барин, кого-нибудь на себе тащил. На войне – раненых. Дома – хозяйство. Вас вот. А тащить – это когда ты на ногах. А так, лёжа, я не тащу. Я вишу. И это мне хуже смерти, понимаете вы? Хуже смерти мне висеть.

Глеб дошёл до него. И не стал больше приказывать – понял, что приказом такое не уложишь. Он сделал иначе: молча взял Демьяна под здоровое плечо, принял на себя его вес – немалый, мужик был кряжист даже усохнув, – и повёл, не к лежанке, а к лавке у стены, где сесть можно было прямо, по-человечьи, а не пластом. Усадил. И сам сел рядом, на корточки, чтоб глаза были вровень.

– Слушай меня, – сказал он, разматывая набухшую повязку и берясь за иглу, потому что шов и правда пошёл, и молчать над ним было нельзя. – Ты не камень. И висеть ты не висишь. Ты вот сейчас, полчаса как, сделал то, чего ни Ольга со всей её сетью, ни Жильцов со всеми его людьми не сделали. Ты меня удержал.

– Как это – удержал? – Демьян дёрнулся было, но Глеб придавил его руку к колену, чтоб не мешал шить.

– А так. – Игла вошла в край раны, Демьян дёрнул желваками, стерпел. – Я в том подклете стоял над умирающим, и тот, холодный, что во мне, узнал в нём своего. Северцевского. И потянул мою руку – убить. Дожать, чтоб легче. И рука пошла, Демьян. Моя рука пошла делать чужое. – Он затянул стежок, не глядя тому в лицо, глядя в рану, так было легче про это говорить. – И знаешь, чем я её отбил? Не молитвой. Не силой воли красивой. Я вспомнил стол. Свой. Как рука над телом должна стоять ровно, что бы в ней ни творилось. Память рук вспомнил, ремесло. А ремесло у меня откуда? Оттуда же, откуда всё во мне, чего ты не понимаешь. Я таких, как ты, латал сотнями. Где ты, дурак кряжистый, и десяток тебе подобных мне эти руки и поставили. Так что ты за две комнаты лежал, а держал меня в том подклете – ты. Всё, что ты в меня за жизнь вложил, меня там за руку и удержало. Вот тебе твой якорь. Он не в том, чтоб рядом стоять с саблей. Он в том, что ты во мне уже есть.

Демьян молчал. Потом отвернулся к стене – грубо, чтоб не показать лица, – и сказал глухо, помолчав:

– Всё одно рану-то зашейте покрепче, барин. Ежели я в вас есть, так пусть я в вас на ногах буду, а не гнилью.

– Зашью, – сказал Глеб. – Крепче прежнего. Но встанешь, когда я пущу, а не когда тебе невтерпёж. Иначе я тебя не в человеке держать буду, а в земле закапывать. А это, Демьян, в мои уговоры не входило.

Он дошил, наложил чистое, и Демьян сел ровнее, посветлел лицом – не телом, тело было плохо, а тем, что внутри у солдата, когда ему вернут смысл. Малое дело. А Глеб, затягивая последний узел, отметил про себя холодно и отдельно, тем углом, что никогда не спал: он сейчас лечил не только плечо. Он лечил свой якорь. Латал ту единственную вещь, которой держался за себя, – и латал её потому, что знал, чем всё кончается на войне для тех, кто ходит рядом с такими, как он. Он придавил и эту мысль. Она приходила всё чаще, и всё труднее было её давить.

В дверь сунулся Гриша.

Сунулся не как утром – не с приветливой пустотой, за которой слушают. Круглое лицо его было напугано по-настоящему, той детской растерянностью, что пробивает даже у соглядатаев, когда в дом входит что-то большее их.

– Барин, – сказал он, и голос сорвался. – Там… к воротам… – Он сглотнул. – Серые пришли. Трое. Не таятся, средь бела дня. Стоят и его сиятельства человека спрашивают. А который спрашивает – он не по нашему двору спрашивает. Он вас, лекаря, спрашивает. По имени.

Глеб медленно опустил иглу в склянку со спиртом.

«Рано. Печатник давал мне день – целый, до завтрашнего утра. А не вышло и половины дня, как серые уже у ворот. Не додержали своего же срока. И пришли не одни, как приходил серый поутру тихим гостем с вопросом, – Ольга писала: за ним подмога, в силе, троих на подъезде насчитала. Трое, при свете, не таясь, спрашивают меня по имени – там, где ещё на рассвете я был просто безвестный лекарь. Слух Северцева привёл их раньше, чем обещал Ефрем: фитиль подожжён, и они пришли на дым, не дожидаясь ни устава, ни собственного срока».

Демьян с лавки смотрел на него, и здоровая рука его уже потянулась туда, где у солдата всегда лежит что-нибудь железное.

– Лежи, – сказал ему Глеб, вставая и оправляя кафтан. – Это не та беда, что железом лечится. Эти читают не тело. Эти читают пепел. И если я к ним выйду с трясущимися руками, они по мне прочтут больше, чем я сам про себя знаю.

Он пошёл к двери, и оба его жильца всколыхнулись разом, впервые вместе, чуя чужую большую силу за воротами: огневик плеснул жаром, привычным своим страхом за шкуру, а холодный поднялся следом, но не жаром и не страхом – ровным, внимательным вниманием хищника, учуявшего охотника своей же породы. Медь и озон легли на язык поверх сухости. И Глеб, идя к воротам, где ждали трое в сером, вдруг ясно понял, отчего так спокоен холодный: тот, кто триста лет жжёт таких, как его прежний хозяин, был для холодного не чужим ужасом, а старым, кровным, домашним врагом. Своим по вражде.

За воротами его ждали читающие пепел.

***

Их было трое, и стояли они так, как стоят люди, за которыми право.

Не сунулись во двор, не топтались у калитки просителями. Встали посреди улицы, на виду у всей округи, серые на сером снегу, и ждали, чтоб к ним вышли. И к ним выходили: канцлеровы люди высыпали к воротам, встали стеной, руки на виду, но за поясами угадывалось железо, – а серые на это железо не смотрели вовсе, будто его и не было. Так не смотрят на угрозу трусы. Так не смотрят на угрозу те, кто знает, что их не тронут: тронешь Печатника – ответишь не двору, а Ордену, а с Орденом не воюют даже канцлеры. Их воля стояла выше здешнего железа, и все это знали, оттого канцлеровы молодцы и топорщились впустую, как топорщится пёс на волка через плетень.

Одного из троих Глеб узнал.

Это был он – дневной гость от ворот, тот самый, что нынче поутру пришёл один, среди бела дня, говорил медленно и обронил про тень выше канцлера, а после растаял, не дав людям Жильцова себя взять. Ефрем – так, Глеб слышал после, звали его свои. Он и теперь стоял чуть сзади и сбоку, вполоборота, и на Глеба глядел молча, не то узнавая, не то напоминая без слов: срок, лекарь. Я давал тебе день. Да не я хозяин сроку – привели меня раньше времени.

Но вёл не он.

Впереди стоял другой – старший. Это читалось по всему: по тому, как двое держались его плеча, по седой, коротко стриженной голове без шапки на морозе, по железным бляхам-печатям, нашитым на серый кафтан не для красы, а как знаки взятых дел – каждая за сожжённого, догадался Глеб, и блях было много. Лицо сухое, гладко бритое, глаза светлые и пустые той особой пустотой, какая заводится у человека, много лет делавшего страшное с полной уверенностью в своей правоте. Ефрем сомневался – это Глеб видел ещё месяц назад. Этот не сомневался ни разу. И оттого был страшнее вдесятеро.

1479
{"b":"982732","o":1}