– Управляющий, – сказал Глеб. – Аникей Петрович.
– Умно велел, – одобрил Свиридов телу. Жильцов у двери чуть склонил голову, принимая похвалу, и не сказал ничего. Он встал в тени, сложив мягкие руки, и оттуда, из тени, глядел не на своего медика, а на Глеба – терпеливо, без спешки, тем взглядом приказчика, что ждёт, когда залежавшийся товар наконец спишется с рук чужими, чистыми руками.
Свиридов меж тем работал. Он оттянул веко покойника, заглянул в мёртвый зрачок, помял пальцами шею, челюсть, отвёл в сторону парчу у ворота, обнажив старую сухую грудь под мундиром. Работал он молча, с тем негромким бормотанием под нос, каким увлечённый человек разговаривает сам с собою, и Глеб, слушая это бормотание, холодел: собрат читал тело чисто. Не хуже, чем прочёл бы он сам. Каждый шаг был верный, каждый палец ложился туда, куда лёг бы Глебов, и от этой правильности некуда было спрятаться.
И тут в Глебе шевельнулся холодный.
Не рывком, не жаром. Он поднялся с тем же стылым интересом, с каким поднимался всегда на чужое умение, – узнал в старике родную породу, того, кто читает живую и мёртвую плоть как открытую книгу. «Гляди, как берёт, – пошло в Глебе без слов. – Чисто берёт, знающе. Люблю таких. Дай ему сказать, послушаем». Глеб придавил это не угрозой – некогда было гнать, да и незачем: холодный не рвался наружу, только смотрел с ленивым удовольствием знатока, и от этого удовольствия делалось гадко, потому что радовался в нём мертвец, а глядел он Глебовыми глазами на человека, который сейчас будет вязать Глебу петлю.
– Занятно, – сказал вдруг Свиридов.
Он остановился над левой рукой покойника, поднял её, невесомую, восковую, и повернул к свету локтевым сгибом кверху. Разглядывал долго, поднеся к самым очкам.
– Жилу пускали, – сказал он. – Тут, из локтя. И не раз – вон и старый след, зарубцованный, и этот, свежее, последних дней. – Он оглянулся наконец на Глеба, впервые прямо, и в выцветших глазах стоял не суд, а живое профессиональное любопытство. – Ты пускал?
– Я, – сказал Глеб. – В ночь на десятый день до кончины. У его сиятельства сделался острый отёк лёгких: сердце ослабло толкать, кровь застаивалась, лёгкие заливало, он задыхался лёжа. Я пустил кровь из локтевой, чтоб разгрузить сердце и согнать воду. Иначе он в ту ночь утонул бы в себе за час.
Свиридов слушал, склонив голову набок, и лицо у него было довольное – не согласное и не гневное, а довольное, как у экзаменатора, которому ответили толковее, чем он ждал от молодого.
– Верно рассуждаешь, – сказал он. – По старой школе верно. Отворить кровь при водяной груди, разгрузить сердце – так деды делали, и я делал. – Он помолчал, покачивая в пальцах мёртвую руку. – Только вот что скажу тебе, молодой. Деды делали, а нынче в управе спорят, много ли от того проку и не больше ли вреда: слабое сердце да ослабить ещё кровопусканием – иной больной с того и отходит скорее, чем от самой болезни. Я не говорю, что ты сгубил. Я говорю: спорно. Учёно спорно. А спорное дело, – он поглядел на Глеба поверх очков, и в цепких глазах впервые мелькнуло что-то помимо любопытства, – спорное дело, молодой, поворачивают, куда надо тому, кто спрашивает.
В тени у двери Жильцов шевельнулся – еле заметно, довольно.
Старик будто и не услышал одобрения из тени. Он вернулся к обнажённой груди покойника, простукал коротким пальцем по рёбрам там и тут, приложил ухо, послушал глухоту мёртвых лёгких. Побормотал. Подавил у ключиц, у оснований, где у сидячего умирающего скапливается вода.
– Вода была, – сказал он не то Глебу, не то себе. – Точно была, вон застой, вон как налило снизу. Не соврал, стало быть, лекарь про водяную грудь. Отёк был взаправдашний. – Он покивал, довольный, что тело подтвердило рассказанное. – С этим ладно.
Глеб держал лицо скорбно-внимательным и считал про себя. Этого не купишь: по сюртуку с протёртыми локтями, по тому, как он забыл про живых, едва склонился над мёртвым, видать, что учёная страсть в нём давно перевесила корысть, такому деньги Жильцова смешны. Этого и не обманешь ходовой ложью: он не человека слушает, а тело, а тело Глеб подделать не успел бы, даже вздумай. Оставалось одно оружие, то же, каким Глеб брал в этом городе всех, – чистая правда ремесла, выложенная так, чтоб её нельзя было повернуть. Одна беда была в этом оружии. Чтобы повернуть было нельзя, правда должна быть вся. А всей правды про ту последнюю ночь не было и у самого Глеба.
И тут заговорил Жильцов.
Он отлепился от стены, подошёл неслышно, встал по ту сторону гроба, напротив лекаря, и заговорил тихо, мягко, участливо, глядя не на Глеба, а на медика, будто пёкся об одном порядке:
– Ты, Александр Матвеевич, гляди прилежней, не спеши хвалить. Лекарь-то у нас тёмный человек. Взялся ниоткуда, месяц как, сам к одру его сиятельства сел, сам пользовал, сам ото всех отвадил, – мы, грешные, и верили, что на пользу. А что он там над стариком за месяц творил, покуда мы верили, один бог знает да вот это тело. Ты его и спрашивай, тело-то. Мало ли отчего у сановника грудь бита да жилы резаны. Иной ведь и залечит до смерти, а после первый же и засвидетельствует, что сам, мол, преставился.
Сказано было гладко, тихо, без нажима, и всякое слово в этой мягкости ложилось точно, как кладут гирьку на весы. Не обвинение – сомнение, посеянное в ухо тому, кому потом писать бумагу. Глеб слушал и видел ход насквозь: ходоку не надо, чтоб медик уличил. Ходоку довольно, чтоб медик усомнился и вписал сомнение в казённый лист, а куда после повернуть вписанное, Жильцов сыщет сам, своей законной рукой. Битая грудь да резаная жила под пером учёного человека легко делались из спасения истязанием, а живой лекарь при мёртвом сановнике – из костоправа умертвителем.
Свиридов на это лишь двинул сухим плечом, не отрываясь от тела.
– Ты мне, Аникей Петрович, под руку не сей, – сказал он, и в книжном голосе прорезалась сухая стариковская твёрдость. – Я тело читаю. Тело врать не умеет, а языки людские умеют, оттого я языкам и не верю, ни его, ни твоего. Что плоть скажет, то и запишу в лист, слово в слово. Чьё оно, кто лекаря звал да кому оно на руку – не моего ума печаль. Моего ума вот эта битая грудь. Её и разберём.
– А отчего у его сиятельства грудь бита? – спросил Свиридов и отогнул парчу ниже, обнажив желтоватый кровоподтёк над сердцем. Голос его не изменился, остался тем же тихим, любопытствующим, и оттого вопрос лёг тяжелее прямого обвинения. – Вот это. Кулаком, по кости, крепко. По живому так не всякого бьют, а тут – по умирающему сановнику. Ну-ка, объясни и это, лекарь. Мне занятно.
Глеб глядел на желтоватое пятно над мёртвым сердцем и знал, что стоит на самом краю той щели, к которой его вели весь день. Объяснить прекардиальный удар было можно – он им сердце заводил, спасал. Но именно эта ночь, эта последняя ночь, когда сердце сорвалось после того, как он поднял старика сказать «нет», была той ночью, о которой он сам себе не мог поклясться до конца. Он спасал. Он всегда спасал. А чужая рука под рёбрами тянула тогда к бездействию, и на последнем толчке он не знал наверное, чья кисть вела удар – его, спасающая, или Гаврилина, что давно нашла бы старику дорогу вернее. Свиридов, читавший тело чисто, ткнул сухим пальцем ровно в то место, где у самого Глеба не было ясности. И ждал ответа, склонив книжную голову набок, с любопытством честного человека, который сам ещё не решил, спасителя он видит перед собой или убийцу.
Глеб ответил. Не той правдой, что грызла его самого, – другой, тоже правдой, целой и чистой, за которую не ухватишь.
– На десятый день до кончины у его сиятельства сердце стало, – сказал он. – Не ослабло – стало вовсе. Я держал жилу и слышал, как оно молчит. Мёртвому с такого не встать. Живому – можно, если успеть. Я ударил кулаком в грудь, в кость над сердцем, крепко, раз и другой: толчком через кость толкнул сердце изнутри, чтоб пошло. Оно пошло. Оттого и битьё. Ударь я слабее или позже – лежать бы его сиятельству в земле двенадцатью днями раньше, и не тебе бы, Александр Матвеевич, его свидетельствовать, а погосту принимать.