Он поднял третий палец.
– И вот третий список, сударь. За двенадцать лет он у меня всегда уходил в одно и то же место, и я на это ни разу не поглядел, потому что место было богоугодное и подозрений не вызывало.
Глеб очень медленно поставил кружку.
– Куда?
– В монастырь, – сказал стряпчий. – В обитель, на вечное поминовение. Знаете, как оно делается? Когда род пресекается и заступиться за него некому, благочестивые люди вносят вклад, чтоб имена вписали в синодик и поминали на службах. Дело обыкновенное, богоугодное и никем не проверяемое.
Он поглядел на Глеба.
– Двенадцать лет я своей рукой отправлял туда списки родов, которые пресеклись. Имена, годы, земли. И всякий раз мне казалось, что это хорошо: хоть кто-то их помянет.
***
Глеб сидел, положив ладони на стол.
Он ощупывал это со всех сторон и не находил, где оно не сходится.
Книга есть. Она должна быть, потому что триста лет и сотни родов в голове не удержишь. И лежать ей надо там, где её никто не тронет, никто не спросит и никто не сожжёт при пожаре, потому что монастырские книги переписывают и берегут веками.
И вести её должны не тайно, а открыто, у всех на виду, под самым благочестивым предлогом, какой есть на свете.
– Синодик, – сказал он вслух.
– Синодик, – подтвердил Прокофий Ильич.
– Они триста лет вписывают туда тех, кого свели, и за них молятся.
– За них молятся, – сказал стряпчий. – Каждый день, сударь. По уставу – каждый день.
Таисья встала и вышла из горницы, и Глеб слышал, как за дверью её вырвало.
– Мои отец и мать там есть, – сказал он.
– Ежели дело шло этим порядком – есть.
Глеб сидел и глядел в стол.
Он ждал, что сейчас поднимется. Что-нибудь должно было подняться: ярость, тошнота, хоть что-то. Он даже приготовился это удержать.
Внутри было тихо и внимательно, как бывает, когда он берёт в руки нож перед разрезом.
«Это хорошая новость, – сказал холодный. – Книга в монастыре – это книга в известном месте. Известное место можно обойти, купить, поджечь или обокрасть, и всё это делается людьми, а людей мы умеем».
Глеб закрыл глаза на секунду.
– Прокофий Ильич, – сказал он. – Что с вами будет?
Стряпчий пожал плечами.
– Ничего не будет. Я вернусь в понедельник и буду служить как служил.
– Не будет. Вы приехали сюда наёмным возком, а возок берут на станции, а на станции пишут в книгу.
– Пишут, – согласился стряпчий.
– И вы это знали.
– Я двадцать лет в бумагах, сударь, я всё это знал ещё в субботу. – Он аккуратно отставил кружку. – Позвольте, я вам скажу, а вы не перебивайте, потому что мне это тяжело и второй раз я не соберусь.
Он положил руки на колени.
– Мне пятьдесят восемь лет. Жена умерла, детей бог не дал. Я всю жизнь делал одно: раскладывал бумаги правильно, и делал это лучше всех в губернии, и этим, признаться, тихо гордился. – Он помолчал. – А в четверг оказалось, что девятнадцать раз я разложил их так, чтоб кто-то забрал чужую землю, а перед тем, надо думать, кого-то за неё убил.
– Вы не знали.
– Не знал. – Прокофий Ильич кивнул. – И вот тут, сударь, самое неприятное, и вы это поймите правильно. Я приехал не каяться. Я не чувствую вины, я честно не знал. Я приехал оттого, что мне пятьдесят восемь и это единственная работа, которую я делал в жизни, и оказалось, что половина её была не той работой. И мне надо было хоть однажды сделать что-нибудь такое, чего они не разложат по стопкам.
Он поднялся.
– Вот я и сделал. Больше у меня нету.
– Останьтесь, – сказал Глеб.
Стряпчий покачал головой.
– Не останусь. Я вам тут не нужен: я не воин и лечить не умею, я умею только бумагу. И если я останусь, они сложат ваше дело и моё исчезновение в одну стопку, и вам это выйдет боком. – Он усмехнулся. – А вернусь – может, и не сложат. Может, решат, что старик ездил по своей надобности.
Он пошёл к двери и у двери обернулся.
– И вот что, Калитин. Ежели вы ту книгу достанете, – сказал он, – вы её не жгите.
– Отчего?
– Оттого, что сожжённая книга – это ничего. Это ваше слово против их молчания. – Прокофий Ильич поднял чернильный палец. – А книга на столе у правильного человека – это девятнадцать дел, которые я подниму по памяти за неделю. И семь ваших. И сколько-то ещё, у других таких же дураков в других губерниях. Вот тогда оно и станет тем, чем должно.
Он поклонился и вышел.
***
Возок уехал вечером.
Глеб стоял на крыльце и глядел ему вслед, покуда не стемнело, и Аглая стояла рядом.
– Он не доедет, – сказала она.
– Может, и доедет.
– Не доедет, боярчик. Ты сам знаешь.
– Знаю, – сказал Глеб.
Он и вправду знал: наёмный возок, станционная книга, три дня в дороге в оба конца, и в понедельник он сядет на своё место и будет служить как служил, а кто-нибудь сверит записи, и через месяц старика переведут в другую губернию, а может, и не переведут.
Он это посчитал, покуда стряпчий говорил.
Он посчитал это и не сказал ему, потому что старик тоже посчитал и приехал.
– Кривая, – сказал Глеб. – Он мне нынче дал больше, чем все, кого я нанимал и покупал за полгода. И я ему за это ничего не дал.
– Ты ему дал, за что он приехал.
– Что?
– Ты ему поверил, – сказала Аглая. – Он двенадцать лет был работящий дурак, а нынче стал человек, который сделал такое, чего они не разложат. Ему это надо было, а не спасибо.
Она пошла в дом и от двери сказала:
– А ты гляди на себя. Я видала твоё лицо, как он сказал про монастырь.
– И что там было?
– А ничего там не было, – сказала Аглая. – В том и дело.
Глеб остался на крыльце.
Он стоял и думал не про отца с матерью, вписанных в чужую книгу, за которых триста лет молятся их убийцы.
Он думал о том, что монастырь – это стены, ворота, братия, устав и порядок, и что порядок этот, как всякий человеческий порядок, держится на людях, а людей он умеет читать.
И о том, что до Петрова дня оставалось двадцать шесть дней.
***
Ход он нашёл под утро и нашёл его не там, где искал.
Всю ночь он думал, как войти в монастырь: кого послать, чем купить келаря, где держат книги и можно ли подменить переплёт. Он расписал на доске четыре способа, и все четыре были воровские, и все четыре требовали людей, которых у него не было, и времени, которого не было тем более.
А под утро он вспомнил Прокофия Ильича: не жгите книгу, книга на столе – это девятнадцать дел.
И понял, что думал не в ту сторону.
Книгу не надо красть. Книгу надо заставить ответить.
Он разбудил Аглаю.
– Кривая. Ты в обители жила?
– Я, боярчик, много где жила. – Она села, щурясь на лучину. – В обители не жила, а хаживала. Чего тебе?
– Синодик. Как в него вписывают?
– По вкладу, – сказала Аглая. – Приносят имена и деньги, и пишут в книгу, и после поминают на службах. Вечное поминовение дорого, годовое дешевле.
– А кто может внести?
– Всякий. Родня, друзья, а нет никого – так добрые люди.
– А ежели род пресёкся?
– Тогда особо, – сказала Аглая. – Тогда пишут: род такой-то, пресёкшийся, и молят за весь род купно. Оно и понятно: некому больше подавать.
Глеб сел на лавку.
– Кривая, – сказал он. – А ежели после этого объявится живой?
Аглая помолчала.
– Тогда конфуз, – сказала она наконец. – Тогда выходит, что обитель приняла вклад за упокой рода, который не пресёкся. А это, боярчик, у них дело нешуточное: поминать живого за упокой – грех и стыд, и настоятель за такое отвечает.
– А проверяют они, пресёкся ли?
– Да чем же им проверять? – Аглая пожала плечами. – Им бумагу приносят из правления: род пресёкся, наследников не обнаружено. Гербовую, с печатью. Они по ней и пишут.
Глеб сидел очень прямо.
Он видел это целиком, впервые за полгода видел целиком, от первого хода до последнего, и в этом было то холодное удовольствие, которого он в себе побаивался.