Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Осколок – это полбеды, мальчик. Он страшный, а понятный. За него убивают, его прячут, его ищут, тут всё просто. А вот второе твоё сердце.

Она протянула сухую руку и повела ладонью в вершке от его груди, будто грея о невидимый огонь.

– Стой смирно. Будет тянуть – терпи.

Глеб стоял смирно. Здоровый глаз у неё закрылся, ладонь мелко задрожала. В груди отозвалось – не болью, тянущим холодком, будто в голодный орган осторожно заглядывали, не трогая руками.

Долго ничего не было. Потом Аглая отдёрнула руку, как от раскалённого, и отшатнулась так, что чуть не свалилась с табурета.

– Перенятие, – выдохнула она. – Глотающая.

– Что это?

Она не ответила. Она встала, дошла до кувшина, налила себе мутной воды и выпила, и Глеб видел, как у неё дрожат руки, – а руки у этой старухи, судя по всему, не дрожали лет тридцать.

– Бабка. Говори прямо. Я за прямотой и шёл.

Аглая поставила кружку и села обратно.

– Слушай и запоминай, – сказала она тихо и быстро, оглядываясь на дверь. – Дважды я этого не скажу, и никто тебе больше не скажет, разве орденский палач перед тем, как тебя на костёр вести.

– Слушаю.

– Есть Печати стихий. Огонь, лёд, камень, прочие. Их большинство, они законные. Есть редкие, диковинные, а дозволенные. А есть запретные. Те, что не дают, а берут. – Она ткнула пальцем ему в грудь, не касаясь. – Твоя из таких. И худшая из всех.

– В чём худшая?

– В том, что ты Силы не творишь. Своей у тебя и нет почти, Зерно с горошину. Ты чужую жрёшь. Одолел человека, коснулся – и снял с него Печать, как шкуру. Я права?

– Права.

– И уж попробовал.

– Вчера.

– И почуял, что много не унесёшь. Что нутро наполняется, и в нём тесно.

– Почуял.

– То-то. – Аглая откинулась. – Носитель Перенятия – живой склад чужой Силы. Тем и страшен. Их за то и извели. Орден таких жжёт без суда, едва учует.

– За воровство?

– Кабы за воровство. – Старуха невесело дёрнула здоровой половиной рта. – Кому какое дело до одного обворованного щёголя. Нет, мальчик. Их жгут за то, чем такой может стать.

Она наклонилась к нему, и голос упал до шёпота.

– Носитель Глотающей может съесть кого угодно. Любого мастера, любого князя Силы, хоть Твердь, – дай только одолеть да дотянуться. И встать выше всех. Один такой способен сожрать целый боярский род и взять себе всю их Силу. Один. Понимаешь, чем ты стал?

– Понимаю, – сказал Глеб.

– Ничего ты пока не понимаешь. Ты стал не диковинкой. Ты стал тем, чего боятся Великие Дома. Оружием, которое ходит само и само решает, кого ему съесть. А такое оружие всякий, кто про него узнает, захочет либо на цепь посадить, либо в землю зарыть. Третьего не бывает.

В лачуге стало тихо. Булькало варево, потрескивал огонь. Глеб думал холодно и ясно, по старой рабочей привычке. Вывод получался скверный: дар был одновременно оружием и приговором.

– Цена, – сказал он наконец.

– Чего?

– У всякой Силы есть цена. Что глотать больно и что много не унесу – я уже понял, это не цена, это неудобство. Чем платит носитель?

Аглая посмотрела на него долго. И впервые перекошенное лицо тронуло что-то похожее на уважение.

– Умный вопрос, боярчик. Сразу слыхать, что спрашивает кто-то постарше твоих лет. – Она подняла ладонь, не давая ответить. – Кто именно – оставлю при тебе. Мне это ни к чему.

– Так что с ценой?

– Цена есть. И страшная. – Она глянула на дверь. – Только не тут и не нынче. Придёшь один, без своих, когда камень припрячешь понадёжнее. Тогда доскажу.

– Почему не нынче?

– Потому что нынче ты её не выдержишь ушами. У тебя завтра ростовщик, а после ростовщика тебе жить надо. – Аглая взяла его за руку сухими цепкими пальцами и сжала неожиданно крепко. – А пока запомни одно. Никому. Слышишь? Ни одной живой душе про Печать.

– Своим тоже?

– Своим первым делом. Старику скажи – диковинный дар, и хватит с него. Рыжей и того меньше.

– Они за меня вчера стояли.

– Стояли, – согласилась старуха. – А завтра их возьмут и спросят. И они ответят, мальчик, все отвечают, вопрос только в том, на какой день. Про камень прознают – придут за тобой. Про Перенятие прознают – сожгут. Не надо им этого знать, покуда ты слаб.

– А слаб я сильно?

– Как котёнок. Глотнул одну огнёвую Печатёшку и слёг небось на полдня?

– На полдня.

– Вот и весь ты. – Она отпустила его руку. – Расти. И своё Зерно расти, и чужое глотай по силам, а не по жадности. Окрепнешь – дольше проживёшь. Тогда и приходи за остальным. А теперь ступай, и камень спрячь, покуда его свет кто не почуял.

Глеб убрал осколок за пазуху и застегнулся.

– Что я тебе должен?

– За нынче ничего. – Аглая махнула рукой. – Считай, из любопытства глядела. Давно живого Перенятия не видала и думала, что до смерти не увижу.

– Так не бывает.

– Не бывает, – согласилась она. – А долг за тобой всё равно будет. Большой. Вырастешь в того, кем станешь, – придёшь и отдашь. Чем – сама скажу.

Глеб пошёл к двери.

– И рыжую береги, – сказала Аглая ему в спину.

Он остановился.

– Что?

– То, что она к тебе прикипает, дура. А таким, как ты, прикипать опасно. И им, и тебе.

– Почему?

Старуха отвернулась к своему вареву.

– Потому что носитель Глотающей рано или поздно остаётся один. Так заведено. Всякий, кого ты подпустишь, станет либо твоей силой, либо твоей слабостью, через которую тебя и достанут. Подумай про это, боярчик, прежде чем приваживать. А теперь вон. Устала я от тебя. Давно так не пугалась.

***

Глеб вышел в стылое утро. Демьян стоял у стены, уже с палашом, и на лице у него было написано, что стоял он тут не расслабляясь. Таисья заглянула Глебу в лицо снизу.

– Ну? Сказала тебе старуха, чего хотел?

– Сказала.

– А чего прячешь-то?

– Диковину, – сказал Глеб, застёгивая пальто наглухо. – И ещё сказала, что мне надо стать сильнее, пока сильные не пришли по мою душу. Идём. У нас завтра ростовщик, а я ещё не придумал, чем его бить.

Обратно шли молча. Таисья пару раз глянула ему в лицо и расспрашивать перестала.

***

Дома Прохор встретил охами и горячим взваром из последних трав. Глеб выпил, сел к холодному камину и положил перед собой на стол ту самую отказную, что вчера принёс щёголь.

– Ну-с, – сказал он. – Считаем.

– Чего считаем, барин? – спросил Прохор.

– Что у нас есть и чего нет. Триста рублей завтра. Денег нет и не будет. Демьян, скажи мне как военный: бежать?

– Дом отнимут, – сказал десятник. – И то, что под домом, достанется тому, кто за ним второй год ходит.

– Согласен. Драться, когда придёт пристав?

– Одного положу, второго положу, а за приставом городская стража. И тогда вас не выселят, барин. Вас вздёрнут. За бунт.

– Тоже согласен. Уговорить Зунделевича?

Демьян только хмыкнул. Таисья, грызя выпрошенный у Прохора сухарь, сказала от печки:

– Ростовщиков не уговаривают. Их пугают.

Глеб повернулся к ней.

– Вот. Иди сюда, садись. Ты в Нижнем всё знаешь. Что там говорят про Зунделевича?

Рыжая подсела к столу.

– Да его весь Нижний знает, тьфу на него. Полгорода у него в кабале. Дашь рубль – вернёшь три. Не вернёшь – пришлёт своих, и поминай как звали.

– Это я и сам вижу. Мне другое. Чего он сам боится?

– Он-то? – Таисья задумалась, грызя сухарь. – Дай вспомнить. Был у него случай, с год назад. Свёл он должника в могилу. Своими руками Зунделевич не бил; громилы перестарались, забили за долг насмерть.

Демьян поднял голову.

– Помню такое. Купчик молодой.

– Купчик, – кивнула Таисья. – А купчик-то оказался не пустой. За ним родня стояла, и не из бедных. Шум был. Зунделевича чуть в приказ не уволокли.

– И?

– И откупился. – Она пожала плечом. – Только с тех пор он пуганый. Стражу боится. Приказа боится пуще стражи.

– Ещё что-нибудь?

Таисья понизила голос, хотя в горнице были все свои.

1380
{"b":"982732","o":1}