– Осколок – это полбеды, мальчик. Он страшный, а понятный. За него убивают, его прячут, его ищут, тут всё просто. А вот второе твоё сердце.
Она протянула сухую руку и повела ладонью в вершке от его груди, будто грея о невидимый огонь.
– Стой смирно. Будет тянуть – терпи.
Глеб стоял смирно. Здоровый глаз у неё закрылся, ладонь мелко задрожала. В груди отозвалось – не болью, тянущим холодком, будто в голодный орган осторожно заглядывали, не трогая руками.
Долго ничего не было. Потом Аглая отдёрнула руку, как от раскалённого, и отшатнулась так, что чуть не свалилась с табурета.
– Перенятие, – выдохнула она. – Глотающая.
– Что это?
Она не ответила. Она встала, дошла до кувшина, налила себе мутной воды и выпила, и Глеб видел, как у неё дрожат руки, – а руки у этой старухи, судя по всему, не дрожали лет тридцать.
– Бабка. Говори прямо. Я за прямотой и шёл.
Аглая поставила кружку и села обратно.
– Слушай и запоминай, – сказала она тихо и быстро, оглядываясь на дверь. – Дважды я этого не скажу, и никто тебе больше не скажет, разве орденский палач перед тем, как тебя на костёр вести.
– Слушаю.
– Есть Печати стихий. Огонь, лёд, камень, прочие. Их большинство, они законные. Есть редкие, диковинные, а дозволенные. А есть запретные. Те, что не дают, а берут. – Она ткнула пальцем ему в грудь, не касаясь. – Твоя из таких. И худшая из всех.
– В чём худшая?
– В том, что ты Силы не творишь. Своей у тебя и нет почти, Зерно с горошину. Ты чужую жрёшь. Одолел человека, коснулся – и снял с него Печать, как шкуру. Я права?
– Права.
– И уж попробовал.
– Вчера.
– И почуял, что много не унесёшь. Что нутро наполняется, и в нём тесно.
– Почуял.
– То-то. – Аглая откинулась. – Носитель Перенятия – живой склад чужой Силы. Тем и страшен. Их за то и извели. Орден таких жжёт без суда, едва учует.
– За воровство?
– Кабы за воровство. – Старуха невесело дёрнула здоровой половиной рта. – Кому какое дело до одного обворованного щёголя. Нет, мальчик. Их жгут за то, чем такой может стать.
Она наклонилась к нему, и голос упал до шёпота.
– Носитель Глотающей может съесть кого угодно. Любого мастера, любого князя Силы, хоть Твердь, – дай только одолеть да дотянуться. И встать выше всех. Один такой способен сожрать целый боярский род и взять себе всю их Силу. Один. Понимаешь, чем ты стал?
– Понимаю, – сказал Глеб.
– Ничего ты пока не понимаешь. Ты стал не диковинкой. Ты стал тем, чего боятся Великие Дома. Оружием, которое ходит само и само решает, кого ему съесть. А такое оружие всякий, кто про него узнает, захочет либо на цепь посадить, либо в землю зарыть. Третьего не бывает.
В лачуге стало тихо. Булькало варево, потрескивал огонь. Глеб думал холодно и ясно, по старой рабочей привычке. Вывод получался скверный: дар был одновременно оружием и приговором.
– Цена, – сказал он наконец.
– Чего?
– У всякой Силы есть цена. Что глотать больно и что много не унесу – я уже понял, это не цена, это неудобство. Чем платит носитель?
Аглая посмотрела на него долго. И впервые перекошенное лицо тронуло что-то похожее на уважение.
– Умный вопрос, боярчик. Сразу слыхать, что спрашивает кто-то постарше твоих лет. – Она подняла ладонь, не давая ответить. – Кто именно – оставлю при тебе. Мне это ни к чему.
– Так что с ценой?
– Цена есть. И страшная. – Она глянула на дверь. – Только не тут и не нынче. Придёшь один, без своих, когда камень припрячешь понадёжнее. Тогда доскажу.
– Почему не нынче?
– Потому что нынче ты её не выдержишь ушами. У тебя завтра ростовщик, а после ростовщика тебе жить надо. – Аглая взяла его за руку сухими цепкими пальцами и сжала неожиданно крепко. – А пока запомни одно. Никому. Слышишь? Ни одной живой душе про Печать.
– Своим тоже?
– Своим первым делом. Старику скажи – диковинный дар, и хватит с него. Рыжей и того меньше.
– Они за меня вчера стояли.
– Стояли, – согласилась старуха. – А завтра их возьмут и спросят. И они ответят, мальчик, все отвечают, вопрос только в том, на какой день. Про камень прознают – придут за тобой. Про Перенятие прознают – сожгут. Не надо им этого знать, покуда ты слаб.
– А слаб я сильно?
– Как котёнок. Глотнул одну огнёвую Печатёшку и слёг небось на полдня?
– На полдня.
– Вот и весь ты. – Она отпустила его руку. – Расти. И своё Зерно расти, и чужое глотай по силам, а не по жадности. Окрепнешь – дольше проживёшь. Тогда и приходи за остальным. А теперь ступай, и камень спрячь, покуда его свет кто не почуял.
Глеб убрал осколок за пазуху и застегнулся.
– Что я тебе должен?
– За нынче ничего. – Аглая махнула рукой. – Считай, из любопытства глядела. Давно живого Перенятия не видала и думала, что до смерти не увижу.
– Так не бывает.
– Не бывает, – согласилась она. – А долг за тобой всё равно будет. Большой. Вырастешь в того, кем станешь, – придёшь и отдашь. Чем – сама скажу.
Глеб пошёл к двери.
– И рыжую береги, – сказала Аглая ему в спину.
Он остановился.
– Что?
– То, что она к тебе прикипает, дура. А таким, как ты, прикипать опасно. И им, и тебе.
– Почему?
Старуха отвернулась к своему вареву.
– Потому что носитель Глотающей рано или поздно остаётся один. Так заведено. Всякий, кого ты подпустишь, станет либо твоей силой, либо твоей слабостью, через которую тебя и достанут. Подумай про это, боярчик, прежде чем приваживать. А теперь вон. Устала я от тебя. Давно так не пугалась.
***
Глеб вышел в стылое утро. Демьян стоял у стены, уже с палашом, и на лице у него было написано, что стоял он тут не расслабляясь. Таисья заглянула Глебу в лицо снизу.
– Ну? Сказала тебе старуха, чего хотел?
– Сказала.
– А чего прячешь-то?
– Диковину, – сказал Глеб, застёгивая пальто наглухо. – И ещё сказала, что мне надо стать сильнее, пока сильные не пришли по мою душу. Идём. У нас завтра ростовщик, а я ещё не придумал, чем его бить.
Обратно шли молча. Таисья пару раз глянула ему в лицо и расспрашивать перестала.
***
Дома Прохор встретил охами и горячим взваром из последних трав. Глеб выпил, сел к холодному камину и положил перед собой на стол ту самую отказную, что вчера принёс щёголь.
– Ну-с, – сказал он. – Считаем.
– Чего считаем, барин? – спросил Прохор.
– Что у нас есть и чего нет. Триста рублей завтра. Денег нет и не будет. Демьян, скажи мне как военный: бежать?
– Дом отнимут, – сказал десятник. – И то, что под домом, достанется тому, кто за ним второй год ходит.
– Согласен. Драться, когда придёт пристав?
– Одного положу, второго положу, а за приставом городская стража. И тогда вас не выселят, барин. Вас вздёрнут. За бунт.
– Тоже согласен. Уговорить Зунделевича?
Демьян только хмыкнул. Таисья, грызя выпрошенный у Прохора сухарь, сказала от печки:
– Ростовщиков не уговаривают. Их пугают.
Глеб повернулся к ней.
– Вот. Иди сюда, садись. Ты в Нижнем всё знаешь. Что там говорят про Зунделевича?
Рыжая подсела к столу.
– Да его весь Нижний знает, тьфу на него. Полгорода у него в кабале. Дашь рубль – вернёшь три. Не вернёшь – пришлёт своих, и поминай как звали.
– Это я и сам вижу. Мне другое. Чего он сам боится?
– Он-то? – Таисья задумалась, грызя сухарь. – Дай вспомнить. Был у него случай, с год назад. Свёл он должника в могилу. Своими руками Зунделевич не бил; громилы перестарались, забили за долг насмерть.
Демьян поднял голову.
– Помню такое. Купчик молодой.
– Купчик, – кивнула Таисья. – А купчик-то оказался не пустой. За ним родня стояла, и не из бедных. Шум был. Зунделевича чуть в приказ не уволокли.
– И?
– И откупился. – Она пожала плечом. – Только с тех пор он пуганый. Стражу боится. Приказа боится пуще стражи.
– Ещё что-нибудь?
Таисья понизила голос, хотя в горнице были все свои.