– Чем сложнее?
– Тем, что глупому объяснять не надо. – Он положил на стол перо. Рядом с отказной. – Хорошо, скажу прямо. Моя выгода тут есть, и она моя забота, не ваша. Ваша забота – подписать и жить. Или не подписать, и тогда нынче же придёт пристав, опишет дом, а землю вы всё равно потеряете, только уже без выгоды. Выбор простой.
Он откинулся и сложил руки, как складывает их человек, сказавший всё. Глеб перо не взял. Он достал из-под полы три расписки и положил их поверх отказной. Одну к одной, ровно.
– Прежде чем я выберу, давайте кое-что уточним. Вот три расписки из тех, по которым вы держите мой долг. Ваши бумаги?
Зунделевич глянул мельком.
– Мои. И что?
– Число видите? – Глеб ткнул пальцем. – Это день, когда долг моего отца перешёл к вам. Отец признал и передал право требования.
– Обычное дело.
– Обычное.
Глеб положил рядом четвёртый лист – метрику с приходской печатью, которую с утра отыскал Прохор.
– А умер мой отец вот в этот день. Седьмого сентября.
Он подвинул расписки одну за другой.
– Эту вы оформили через месяц. Эту через полтора. Эту через два.
Он поднял глаза, и голос не повысился ни на ноту.
– Объясните мне, Зунделевич. Как мёртвый через месяц после похорон признавал долги и передавал права? Он что, вставал подписывать?
В столовой стало очень тихо.
Ростовщик не шевельнулся. Но Глеб двадцать лет читал людей по мелочам и увидел всё: как побелели костяшки сложенных рук, как дёрнулся кадык, как встали за стёклами быстрые глаза. Прижатый к стене человек выдаёт себя телом раньше, чем языком. Зрачок, испарина, дыхание.
Ростовщик считал. Быстро и нехорошо.
– Канцелярская ошибка, – сказал он наконец, ровно, но уже без скуки. – Писарь напутал с числами. Бывает. Долг от этого не пропадает.
– Не пропадает, – согласился Глеб. – Только знаете, как эта ошибка называется, когда ложится на стол в Долговом приказе?
– Ну?
– Подлог долговых бумаг. А подлог – это не выселение. Это острог. И пересмотр всех ваших дел, не одного моего.
Он дал словам осесть.
– А заодно, раз уж приказ заинтересуется, всплывёт и старое. Год назад. Купчик молодой, которого ваши люди забили за долг. Родня шумела, вы откупились. А если открыть заново, да приложить вот эти расписки, да найти кое-кого, кто снова готов говорить…
Он чуть повернул голову в сторону Демьяна. Родню купца десятник ещё не привёл, и Глеб знал, что блефует наполовину. Зунделевич не знал.
– Как думаете, во что вам это станет? Дороже трёхсот рублей?
Тишина натянулась. Одарённый за спиной ростовщика переступил с ноги на ногу, и марево над ним качнулось. Он ждал слова. Демьян у стены неприметно сместился, оказавшись между бойцами и барином, и ладонь его легла на палаш. Глеб не отрывал взгляда от Зунделевича. Всё решалось сейчас.
Решит ростовщик, что убрать мальчишку проще, чем торговаться, – будет драка. Он один с ослабленной чужой Печатью, старик с палашом, двое бойцов, один из них Скала.
Расклад скверный. Но Глеб ставил не на драку. Он ставил на то, что прочёл в этом человеке с первой минуты: тот не любит крови, потому что кровь – это шум, а шума он боится больше всего. Зунделевич медленно снял очки. Протёр. Надел. Этот жест, понял Глеб, был у него вместо брани.
– Чего вы хотите, Глеб Андреевич, – сказал он тихо. – В приказ вы не собрались, иначе уже пошли бы, а не сидели тут со мной. Вы торговаться хотите. Так торгуйтесь.
Вот теперь они говорили на одном языке.
– Первое. Долг признаётся ничтожным. Весь, не часть. Раз бумаги поддельные, нет и долга. Расписки заберёте и сожжёте. Дорогу к этому дому забудете.
– Дальше.
– Отказную заберёте тоже. – Глеб подвинул её обратно. – Земли Калитиных вы не получите. Ни вы, ни тот, кто за вами.
Зунделевич считал. Триста рублей он терял. Острог стоил бы дороже.
– Допустим, – выдавил он. – А второе? Я же вижу, у вас есть второе.
– Есть.
Глеб понизил голос так, чтоб слышал только он.
– Кто велел вам отжимать эту землю? Назовите имя, и я забуду про расписки навсегда. Не назовёте – они завтра лягут в приказ. И пусть ваш большой человек вытаскивает вас из острога, если захочет.
– Он не захочет.
– Вот и я так думаю. Таких, как он, пешки из огня не интересуют.
Зунделевич дёрнулся. И впервые за весь разговор на его лице проступило настоящее – страх. Не перед Глебом.
– Вы не понимаете, во что лезете, мальчик, – прошептал он, и голос сел. – Долг я вам прощу, бог с ним. Земли не трону. А имени не назову.
– Почему?
– Потому что за расписки меня посадят. – Он оглянулся на своих бойцов и понизил голос до едва слышного. – А за имя убьют. И вас следом, едва вы его выговорите вслух.
– Он так велик?
– Он из тех, кому весь Долговой приказ – карман. И стража – карман. И кое-кто повыше тоже. – Зунделевич смотрел ему в лицо. – Вы своими расписками до него не достанете, Глеб Андреевич. А он до вас достанет одним словом.
Глеб глядел в испуганные глаза и видел: Зунделевич говорит правду. За ним стояла настоящая власть, перед которой дрожал даже хищник, державший в страхе полгорода.
– Хорошо, – сказал он, выпрямляясь и возвращая голосу обычную громкость. – Имени не называйте. Сойдёмся на первом: долг ничтожен, земля моя, вы исчезаете.
Ростовщик выдохнул с явным облегчением.
– Согласен.
Он собрал расписки, спрятал за пазуху и поднялся. И посмотрел на мальчишку почти с сочувствием.
– Я вам зла не желаю, поверьте. Я в этом деле такой же невольник. Но послушайте совета старого человека, который умеет считать.
– Слушаю.
– Вы нынче у меня выиграли. Ловко выиграли, не спорю. Только вы не понимаете, какого размера тот, против кого вы играете. Уйдите от этой земли. Продайте – хоть не мне, – бросьте дом, уезжайте из города. Тот, кто её хочет, не отступится. И он не я. Он крови не боится. Он на ней живёт.
Он надел шубу, кивнул своим, и они вышли так же молча, как вошли. У двери Зунделевич обернулся.
– И вот ещё. Про вашего огневика, которого вы вчера… обработали.
– Что про него?
– Молчите. Крепко молчите. Потому что если про такой ваш талант прознает не один Нижний город, а те, кому положено, – к вам придёт не пристав.
– А кто?
– Орден, – сказал Зунделевич. – А от Ордена я вас, при всём желании, не откуплю.
Дверь закрылась. На дворе скрипнул снег под полозьями, и всё стихло.
***
Прохор, всё это время простоявший ни жив ни мёртв в дверях кухни, мелко перекрестился и сел на лавку.
– Барин. Барин, неужто отбились? Долга-то… долга нет?
– Нет долга, Прохор. Дом наш. Земля наша.
Демьян медленно убрал руку с палаша. Он смотрел на барина долго, и во взгляде не было уже ни недоверия, ни опаски.
– Я думал, до железа дойдёт, – сказал он глухо. – Уж и приготовился. А вы их бумажкой да словом. Без единого удара.
– Удар был бы хуже.
– Чем хуже? Двоих я бы взял.
– Двоих взял бы, – согласился Глеб. – А потом пришёл бы пристав со стражей, и нас бы не выселили. Нас бы повесили за бунт, и землю всё равно отдали бы им, только уже с чистой совестью.
Демьян покачал седой головой.
– Где вы так научились людей ломать, Глеб Андреич? Это ж не мальчишеское.
– У лекаря одного научился, – сказал Глеб. – Он говорил: сперва спроси, что человек прячет. Там обычно и болит сильнее всего.
– И что ж этот прятал?
– Что он не хозяин. Он ко мне приехал сам, Демьян. Понимаешь? Хозяин с половиной города в кабале послал бы людей. Личная поездка означала одно: с него спросили.
Демьян подумал.
– А второй-то? Который при нём стоял, со Скалой.
– Что второй?
– Он не за него стоял, барин.
Глеб повернулся.
– Поясни.
– А вот как. – Демьян отошёл к стене, на то место, где стоял боец, и стал. – Я тут был. Он был тут. При хозяине как становятся? Чуть позади и сбоку, чтоб хозяина прикрыть и чтоб хозяину не мешать. А этот стоял так, чтоб хозяина видеть.