– Он его сторожил.
– Он его сторожил, – кивнул десятник. – И на вас, барин, глядел вторым делом. А первым – на затылок своему.
Глеб постоял, укладывая. Стало быть, к нему приехал не человек с охраной. К нему приехал человек с приставленными. И, стало быть, каждое слово, которое Зунделевич тут сказал и не сказал, нынче же уйдёт наверх.
– Демьян. Он в конце шепнул мне про Орден. Тихо, у самой двери, отвернувшись.
– Ну?
– Он шепнул это, чтоб не слышали его же люди. – Глеб потёр лоб. – Ростовщик, которого я сегодня прижал к стене, уходя, предупредил меня тайком от собственной охраны.
– Чудно.
– Чудно. И полезно. Стало быть, он не их. Стало быть, когда его начнут ломать, он сломается не сразу.
Он смотрел на закрывшуюся дверь и думал не про победу. Победа была маленькая, тут ростовщик прав. Он отбил долг и дом. А узнал главное: за всем стоит человек, которому подчинены приказы и стража, который скупает роды ради того, что под их землёй, и который не боится крови.
Тот, кто убил его отца и мать. Он поймал на себе взгляд.
Таисья смотрела из угла – уже не с любопытством. С чем-то тёплым и неудобным, что Аглая углядела раньше него самого. Рыжая видела, как битый барчук, у которого вчера не было ничего, переиграл матёрого ростовщика с двумя бойцами и не вынул ножа. Глеб отвёл глаза.
– Прохор. Раз дом наш – давай его топить. Хватит мёрзнуть. И поедим уже по-человечески. Демьян, есть на что взять дров и хлеба?
– Найдём, барин, – усмехнулся в усы старый вояка, впервые за три дня. – Теперь найдём.
***
Первый за год протопленный дом дышал теплом, и это было почти больно.
Тепло вползало в чужое тело медленно, по-стариковски, отогревая то, что промёрзло, кажется, до кости. Демьян на дрова не поскупился, и камин гудел впервые с похорон. Прохор хлопотал у плиты, и по дому плыл забытый запах настоящей еды – каши с салом, хлеба, лукового духа.
Руки у старика дрожали, когда он ставил перед барином полную миску.
– Ешьте, Глеб Андреич. Досыта ешьте. Отощали-то как.
Глеб ел и думал.
– Демьян. Сядь. И ты, Таисья. Прохор, бросай плиту, разговор общий.
Они собрались у огня. Старый дворецкий, старый вояка и рыжая воровка. Всё его войско. Смешное войско против того, кому весь приказ – карман.
– Скажу коротко, – начал Глеб. – Мы выиграли время, и только. Долга нет, дом наш, а тот, кто хотел землю, никуда не делся. Зунделевич прямо сказал: не отступится. Значит, будет второй заход.
– Когда? – спросил Демьян.
– Не знаю. И не знаю какой. Оттого и готовиться надо теперь, пока дают.
– К чему готовиться, коли не знаем, откуда ударят?
– К тому, чтоб нас нельзя было раздавить одним движением. – Глеб отставил миску. – Ты посчитай, что мы такое. Двое стариков, девка и я с одной чужой Печатью, от которой меня после одного огонька выворачивает сутки. Это не сила. Это мишень.
Он встал и прошёлся вдоль камина, потому что думалось на ходу.
– Три дела. Первое – я. Мне надо стать крепче и научиться владеть тем, что взял. Толку от Печати, если я после неё лежу пластом. Это моё.
– Второе?
– Второе – дом. Демьян, на тебе оборона. Окно заколотить, ворота укрепить. И подумай, кого из старой дружины можно вернуть. Хоть двоих, кому веришь.
– Денег нет.
– Пока нет. Ты ищи людей, деньги моя забота.
– А третье?
– А третье – глаза и уши. Нам надо знать, кто про нас спрашивает и кто к дому приглядывается. – Глеб посмотрел на рыжую. – Нижний слышит всё раньше верхнего. Тут я на тебя надеялся.
Таисья, грызшая корку, вскинулась. И тут же помрачнела.
– Я-то могу. Только есть загвоздка, барчук. Я в Нижний теперь не больно сунусь. По крайности, не везде.
– Почему?
– Потому что я оттуда сбежала. От Кадыка.
Она сказала это имя так, будто сплюнула.
– Кто такой?
– Смотрящий. По нашему кварталу. – Таисья глядела в огонь. – Я ему была должна. Он меня, сироту, мальцом подобрал, кормил. А как подросла, велел работать на него. Воровать, что прикажет, носить, что велит. А кто у Кадыка в долгу, тот его собственность.
– И ты ушла.
– Я в тот вечер, когда к тебе в окно полезла, как раз от него и бегала. – Она тронула сходящий синяк на скуле. – Он меня бил. За то, что мало принесла. Ну я и решила, что лучше сдохну, чем назад.
– А теперь?
– А теперь, как он прознает, что я к боярину прибилась да жива-здорова, он меня из-под земли выкопает. Я ж его собственность. Сбежавшая. А за сбежавших он спрос держит крепко, чтоб другим неповадно.
Глеб слушал и складывал. Вторая угроза выросла изнутри, из его же войска: он подобрал рыжую, а вместе с ней – её долг и её хозяина.
– Что он за человек?
– Страшный, барчук. Полквартала под ним. Воры, нищие, скупщики – все ему несут. У него своя ватага.
– Драться умеет?
– Кулаком кость ломает с одного удара. – Таисья понизила голос. – И говорят, Сила в нём есть. Дикая, нечитаная, совсем не боярская. Но есть.
– Нечитаная – это как?
– Печати у него никто не видал. Бьёт зато не по-людски. – Она пожала плечом. – Его весь Нижний боится. Даже Зунделевич с ним не связывается. Они вроде поделили: тот деньгами трясёт, этот кулаком.
Глеб помолчал, глядя в огонь. Дикая Сила, нечитаная. Аглая говорила, что носитель Перенятия может снять Печать с любого, кого одолел. А если Печати нет вовсе? Эту мысль он придержал при себе.
– Хорошо, – сказал он. – Значит, в Нижний ты пока не суёшься. Уши заводим иначе. Прохор, у тебя в городе старые знакомства остались?
– Найдутся, барин, – закивал старик. – Прислуга друг друга знает. И базар всё слышит.
– Вот через прислугу и базар и слушаем. А Таисья сидит дома и носа не кажет. Кадык не должен знать, где она.
Рыжая насупилась.
– Я не приживалка, чтоб по дому сидеть. Ты меня за дело взял, а не нахлебницей.
И тут Глеб увидел в ней то, что роднило её с ним самим. Гордость. Ту самую, что не даёт сесть на шею, даже когда сесть больше некуда. Такую он уважал.
– За дело и держу, – сказал он. – Дел будет много. А сейчас твоё дело – не подставиться. Живая и спрятанная ты мне полезнее, чем мёртвая и храбрая.
– Это как понимать?
– Это приказ, Таисья. Первый, что я тебе даю. И заодно запомни: своих людей я под нож зря не пускаю. Никогда.
Что-то дрогнуло у неё в лице. Она открыла рот возразить и закрыла. Своих людей. Он сказал – своих. Её, воровку, подобранную с голодухи третьего дня. Она отвернулась к огню и буркнула:
– Ладно. Посижу. Покуда.
Глеб сделал вид, что не заметил, как она прячет глаза. Он и правда не пускал своих под нож, и это было не красивое слово, а кость, вросшая за две войны, где он терял людей и знал про иные смерти, что они на нём: недоглядел, недодумал, отправил не туда.
Здесь он недоглядывать не собирался.
***
Поздно вечером, когда дом затих, Глеб остался один у догорающего камина и занялся первым из трёх дел. Собой. Он закрыл глаза и потянулся вниманием к груди.
Там теплились двое. Тусклое Зерно – его собственная скудная Сила, ранг Пыль. И рядом свёрнутая чужая Печать, ослабленная, ободранная по краям. Зерно стало ярче.
Не намного, Пыль так и осталась Пылью. А горело оно ровнее, чем в первое утро, и это было не почудилось. Глеб перебрал, отчего бы. Тренировался он? Не тренировался.
Ел лучше? Ел он третий день пустую кашу. Зато за эти три дня он пережил больше, чем прежний Глеб за год. Смерть и второе рождение. Первый бой. Первое присвоение на грани обморока.
Камень под домом. И нынешний разговор, где на кону стоял дом, а из оружия были три бумажки. Аглая сказала: Зерно растёт не тренировкой.
Стало быть, растёт вот этим. Тем, что человек прошёл через себя и не сломался. Удобно устроен здешний свет, подумал Глеб. Для того, кто всю жизнь только этим и занимался, – очень удобно. Он раскрыл ладонь и потянул Силу из Зерна к Печати, как тянут струю. Вышел чадящий кривой язычок и сразу лёг набок.