– Он мне на пороге сказал, чтоб я помирать ему дал по-людски, – проговорил Глеб. – Я ему обещал. Вот и всё, что у меня есть.
Он повернулся и пошёл к дому, потому что стоять дольше не мог.
***
Кузьме он резал руку после полудня.
Гниль пошла выше локтя, и это было видно уже от двери: рука лежала на лавке сизая, тугая, и от неё несло тем сладковатым, чего ни с чем не спутаешь.
– К Кривой бы, – сказала Таисья.
– Кривая далеко.
– Я говорю, в город, к настоящему...
– Я и есть настоящий, – сказал Глеб. – А в город два дня. Он двух дней не проживёт.
Кузьма лежал и слушал этот разговор, и лицо у него было спокойное, потому что за два дня жара он уже всё про себя понял.
– Режь, барин, – сказал он. – Я готовый.
– Ты не готовый, ты в жару. Но резать всё равно надо.
Резали в бане, на столе, при трёх свечах и при кипятке.
Таисья держала, Марфа подавала и не глядела. Глеб работал ножом и пилой, и работал хорошо, и это было единственное за сутки, что вышло у него как прежде: руки помнили, руки не спрашивали, сколько в нём осталось силы, руки просто делали.
Он оставил лоскут кожи и закрыл им культю, и прижёг калёным железом, и, покуда прижигал, думал только о том, чтоб не дрогнуть.
Огневика он не трогал. Огнём было бы легче и чище, а огонь брал годы.
Кузьма орал, потом перестал.
– Живой? – спросила Таисья.
– Живой. Обморок, это хорошо. Держи ему ноги выше.
Когда закончили и вынесли, Глеб сел прямо на пол у стены и просидел так с четверть часа, слушая, как под потолком гудит остывающий воздух.
Таисья молча подала ему кружку.
– Своё-то будешь резать? – спросила она.
Глеб поглядел на свою ногу.
Она лежала перед ним, мёртвая ниже колена, сизая, отпитая старицей, и была она ровно такая же, как та, которую он час назад отнял у парня.
– Не буду.
– Сгниёт.
– Не сгниёт. Она не гниёт, рыжая, она просто мёртвая. Я её третий день щупаю. – Он поставил кружку. – И резать её нельзя. На чём я тогда Дверь держать буду.
Таисья села рядом на пол.
– Ишь, – сказала она. – Дверь он держать будет.
***
Земский посыльный приехал через два дня, к вечеру.
Он приехал верхом, один, в форменной шинели с обтёртыми обшлагами, и был он лет пятидесяти, с красным обветренным лицом и с тем усталым безразличием, какое бывает у людей, полжизни развозящих чужие бумаги.
Он не спешил слезать, покуда не убедился, что собак нет.
– Калитин Глеб Андреев? – спросил он с седла.
– Я.
– Распишись.
Он подал книгу и карандаш.
Глеб расписался, стоя на крыльце, и посыльный сверил, дунул на страницу, спрятал книгу за пазуху и вынул оттуда пакет, прошитый и с сургучом.
– Из уездного, – сказал он. – По вашему делу.
– По какому?
– А я почём знаю, – сказал посыльный. – Мне велено доставить и расписку взять. Тут все спрашивают, я всем одно отвечаю: читайте, там написано.
Он помолчал и добавил уже человеческим голосом:
– Далеко у вас. Я третий день еду. Напоите коня, а?
Коня напоили. Посыльный выпил на крыльце горячего, поглядел на дым от куч за займищем, ничего не спросил и уехал, покуда не стемнело.
Глеб сел с пакетом в горнице, у окна, на последнем свету.
***
Он читал долго.
Первую страницу он прочёл трижды, и не оттого, что не понял, а оттого, что понял сразу, и хотел проверить, не ошибся ли.
Бумага была составлена хорошо. Она была составлена так хорошо, что от неё нельзя было отмахнуться ни одним движением.
Извещалось, что в уездный суд подано прошение о признании недействительным отказа покойного канцлера Острожского, учинённого им при свидетелях за три дня до смерти, каковым отказом означенный покойный отверг передачу земель. Прошение основано на заключении медицинского чина о том, что покойный последний месяц жизни находился в состоянии, при коем воля его не могла почитаться свободной, будучи под непрерывным попечением частного лекаря, не имеющего на то диплома и допущенного к постели без ведома управы.
Дальше шло имя лекаря. Его собственное.
Дальше шло, что имение, поименованное калитинской пустошью с угодьями, до разрешения дела полагается под запрещением, и владельцу оного надлежит воздержаться от отчуждения, залога и всякого распоряжения.
И в конце: слушание назначено на Петров день, ответчику надлежит явиться лично либо через поверенного, а в случае неявки дело будет решено по имеющимся.
Глеб положил бумагу на стол и сидел, глядя в окно, покуда не стало совсем темно.
Потом позвал Таисью и велел зажечь.
– Что там? – спросила она.
– Суд.
– Из-за чего?
– Из-за земли. – Глеб подвинул к себе лист. – Помнишь, я тебе рассказывал, как я в столице ходил за умирающим канцлером и как он перед смертью при свидетелях отказался отписать землю?
– Помню. Ты этим гордился.
– Гордился, – согласился Глеб. – А теперь послушай, как это выглядит с той стороны. Восемнадцатилетний лекарь без диплома месяц держал при себе умирающего старика. Никого к нему не пускал, кроме себя. Поил его, чем сам варил. А как старик стал совсем плох, лекарь поднял его на час в разум – и старик в этот самый час при свидетелях отказал в передаче земли. Земли, которая, по чудному стечению, лежит под родовым домом самого лекаря.
Таисья медленно опустилась на лавку.
– Так это ж не так было.
– Это ровно так и было, – сказал Глеб. – Всё, что тут написано, – правда. Каждое слово. Я его поил своим. Я никого не пускал. Я поднял его в разум нарочно, чтоб он сказал «нет». Я это сделал, и я знал, зачем делаю.
– Так ты ж не для себя!
– А это в бумагах не пишется.
Он провёл пальцем по строке с именем медицинского чина.
Свиридов.
Тот самый, что приезжал по Жильцовой указке смотреть тело канцлера. Тот, что честно, по совести, не подписал убийства и тем спас Глебу шею. Тот, что на прощание сказал приватно: чужое к тебе липнет и точит, свидимся ещё.
Свиридова не покупали. Свиридову дали посмотреть и написать, что видел. И он написал правду, и правды хватило.
Он подвинул бумагу через стол.
– На, дочитай сама.
Таисья читала быстро, но дважды переспросила слова, каких не знала.
– Землю отбирают, – сказала она наконец.
– Не совсем. Покуда только запрещают ею распоряжаться. Отберут после суда.
– А суд когда?
– На Петров день.
– Это сколько ж?
– Месяца три, – сказал Глеб. – Может, чуть меньше.
Таисья положила бумагу.
– И что ты будешь делать?
– Я думаю с той поры, как прочёл, – сказал Глеб. – Слушай, что надумал, и лови меня, где совру.
Он загнул палец.
– Первое. Явиться я не могу. Не оттого, что не хочу, а оттого, что не дойду: я нынче за черту шагну – крышка поедет. Я к этому дому привязан не хуже собаки.
– Поверенного пошли.
– Поверенного надо нанять, а нанимают его деньгами, которых у меня нет, и доверием, которого у меня нет тем более. И всякий поверенный, которого я найму в уезде, будет либо их человек, либо их человеком станет к третьему дню.
Он загнул второй палец.
– Второе. Отбиваться по существу нечем. Всё, что в бумаге, – правда. Я лечил без диплома, я держал старика при себе, я поднял его нарочно. Мне против этого сказать нечего, кроме «я не для себя», а это не довод.
– А свидетели? Там же люди были, ты говорил. Подьячий, свидетели.
– Были. И все они – люди столичные, при чинах, и ни один из них не поедет на север свидетельствовать за меня против той руки, что подала прошение. – Глеб помолчал. – Да и не в них дело, рыжая. Они подтвердят, что старик сказал «нет». А спор не о том, сказал ли. Спор о том, был ли он в своём уме, когда говорил, и не я ли ему в этот ум залез.
Таисья молчала.
– И третье, – сказал Глеб. – Самое дурное. Я его весь день кручу и всё не могу перевернуть.
– Ну?
– Я не понимаю, зачем им это.
Он встал и прошёл до окна и обратно, приволакивая ногу.