– Гладкий на заставе мне сказал прямо: замок ждёт вольной руки. Живой Источник берётся только наследником в возрасте над своей землёй, своей кровью, добровольно. Оттого меня двенадцать лет и не трогали, а растили. Я им нужен хозяином этой земли.
– Ну.
– Так вот, рыжая. Если суд отдаст землю чужому – я перестану быть хозяином. Я стану никем: мужиком, что живёт в чужой избе на чужой земле. И ключ сломается. Не спрячется, не уедет – сломается совсем, потому что ключ – это не я, это я над своей землёй. – Он остановился. – Они этой бумагой убивают то самое, ради чего меня двенадцать лет берегли.
Таисья подняла на него глаза.
– Стало быть, бумагу писали не они.
Глеб сел.
Он сел медленно, потому что до этой минуты сам не додумал до конца, а додумав, ощутил, как под ложечкой стало холодно и очень ясно.
– Стало быть, не они, – сказал он.
– А кто?
– Те, кто под ними. Руки. – Он поглядел на бумагу. – Кольцо, рыжая. Триста лет они скупали земли над Источниками и сводили роды. У них реестр, у них подставные, у них суды. Они это делают по бумаге, они иначе и не умеют. И они делали это по своему заведённому порядку и тогда, когда моих родителей свели, и делают теперь.
– А венец?
– А венец над ними, – сказал Глеб. – И венцу эта бумага поперёк горла, потому что она ломает ключ.
Он замолчал.
Таисья ждала.
– Рыжая, – сказал Глеб наконец. – Знаешь, что это значит?
– Скажи.
– Что у них там, наверху, не сошлось. – Он говорил медленно, ощупывая каждое слово. – Рука подала прошение, как подавала сто лет, по заведённому. А голова наверху хочет другого. И голова про эту бумагу либо не знает, либо знает и не может её остановить своим именем, потому что имени у неё нет и в судах она не значится.
Он поднял глаза.
– Я всю зиму думал, что они одно, – сказал он. – А они не одно. Они устроены как всякая большая контора: наверху те, кто решает, внизу те, кто пишет, и внизу не знают, чего хочет верх, потому что верх с ними не разговаривает. Верх с ними не разговаривает уже триста лет.
– И что тебе с того?
– Пока не знаю, – сказал Глеб. – Но это первая щель, которую я в них увидел. За всю зиму первая.
***
Ночью он не спал.
Он лежал и перебирал, и всё выходило скверно: суд через три месяца, явиться нельзя, отбиваться нечем, а к тому дню, как решат, он перестанет быть даже тем, за что его берегли.
Под утро он встал, зажёг лучину и сел за стол.
Он придвинул бумагу и стал читать её ещё раз, медленно, строку за строкой, как читал когда-то в первый месяц этой жизни семь долговых расписок Зунделевича и нашёл в трёх из них подлог по датам.
Тогда он был никто, у него не было ни силы, ни имени, ни людей, и всё, что у него было, – это уменье читать бумагу и видеть, где она врёт.
Он читал до света.
Бумага не врала.
Она была составлена честно, по форме, из одних только правдивых утверждений, и в этом была вся её сила, и оттого её нельзя было опрокинуть, как расписку с неверной датой.
Но к рассвету он нашёл кое-что другое.
В конце, мелким писарским почерком, стояла помета: прошение подано доверенным лицом по доверенности от такого-то числа, а поверенным значился купеческий сын, о котором Глеб слыхом не слыхал, из уездного города.
Купеческий сын не мог быть заказчиком. Купеческий сын был подписью.
Но подпись эта была живая. Она ела, спала, ходила по улице и брала за работу деньги. И через неё, впервые за всю зиму, невидимое кольцо касалось видимого мира в одном месте – ровно так, как когда-то касалось через ходока.
Глеб положил перо.
– Таисья! – позвал он. – Зови всех. И доску неси, ту, что углём.
***
Он сказал им прямо, без предисловий, потому что предисловия тут были дороже правды.
– Землю у нас отбирают по суду. Не грабежом и не ратью. Бумагой. К Петрову дню решат, и решат, скорее всего, не в нашу пользу.
В горнице стало тихо.
Марфа перекрестилась. Таисья сидела, глядя в стол. Кузьма лежал на лавке у печи, бледный после вчерашнего, и слушал, приподняв голову.
– А нам куда? – спросил конюх.
– Не знаю.
– Как это не знаешь, барин? Ты ж всё знаешь.
– Я не всё знаю, – сказал Глеб. – И вам скажу как есть, чтоб вы после не говорили, что я вас морочил. Решат по прошению – эта земля станет не моя, и дом станет не мой. И вы все, кто тут сидит, будете жить на чужой земле, и хозяин её пришлёт человека, и человек этот скажет, кому остаться, а кому вон.
– Так это ж выходит, что мы всю зиму зря, – сказал конюх.
– Это выходит, что они умнее, чем я думал. Я всю зиму держал ворота и черту под полом. Я думал, война идёт про то, войдут они сюда или нет. А она шла про бумагу, и бумагу они писали, покуда я тут ворота держал.
Марфа подала голос из угла.
– Ты им не то говоришь.
– А что надо?
– Ты им скажи, что делать станешь. Им не то важно, что ты проиграл. Им важно, есть ли у тебя ход. С проигравшим люди сидеть могут. С растерянным не могут.
Глеб помолчал.
– Ход есть, – сказал он и провёл углём черту по доске. – Прошение подал не сам враг. Враг в судах не значится, у него нет имени. Подпись поставил живой человек: купеческий сын из уездного города, поверенный по доверенности.
– И что нам с той подписи?
– А то, что подпись эта ест, спит и ходит по улице. Тридцать лет их никто не поймал за руку, потому что кольцо касается нашего мира в одном месте – там, где кто-то живой ставит своё имя под их делом. Вот он и есть это место.
Он поставил крест.
– Первое: кто ему платил и через кого. Второе: чья у него доверенность и кем заверена. Третье, и это главное, – где у них реестр.
– Какой реестр? – спросил конюх.
– Тот, по которому они сто лет сводят роды над Источниками, – сказал Глеб. – Мне про него сказал умирающий человек, и сказал так: для кольца твои родители – строка, галочка в реестре. Стало быть, есть тетрадь. И в той тетради после моих отца с матерью стоит галочка, а нынче открыта новая строка, и в ней моё имя.
Таисья подняла голову.
– И ты хочешь ту тетрадь.
– Я хочу ту тетрадь.
***
Письма он диктовал до полудня, потому что писать сам не мог: после ночи в подполе правая слушалась худо, перо ложилось в пальцы чужим.
Первое – Ольге. Всё, как есть: извещение, Свиридов, купеческий сын, Петров день. И просил не сочувствия и не совета, а работы: поднять зоринскую сеть в приказах и узнать, откуда пришла доверенность, кто её заверял и по чьему поручению.
В конце он подумал и прибавил ещё строку.
– Пиши, – сказал он Таисье, которая писала за него, закусив губу. – «Я не прошу вас ехать. Я прошу узнать. А ежели узнать нельзя, не выдав себя, – не узнавайте».
Таисья дописала и подняла глаза.
– Барчук, я тут не поняла.
– Она поймёт.
Второе – князю Северцеву, в шесть строк: напоминание о долге и просьба прислать человека, который знает уездные суды не по книгам.
Третье он диктовать не стал. Третье он думал два часа и не додумал.
– Кому третье? – спросила Таисья.
– Тому, кто под ними и на них зол, – сказал Глеб. – Я всю зиму собирал обиженных венцом. А обиженных кольцом больше, и они старше: сто лет свели роды – значит, где-то ходят внуки тех родов.
– И где их искать?
– Вот этого я и не додумал.
***
Таисья пришла к нему вечером, когда он сидел над доской один.
– Ты нынче сказал, что всю зиму воевал не про то, – сказала она. – И тут ты прав. Только промахнулся ты не с бумагой.
– А с чем?
– С клятвой.
Глеб медленно поднял голову.
– Ты сам мне нынче сказывал: старик тебе перед смертью имя ходока отдал. А ты ему за это что?
– Я поклялся достать кольцо.
– Вот. – Таисья села напротив. – А после приехал сюда и всю зиму держал ворота, лечил, ловил соглядатаев и врал при воде. И всё это было верно и нужно. Только ни разу за всю зиму ты не встал поутру и не спросил себя: а что я нынче сделал, чтоб клятву отдать.