Диагностика собственного состояния заняла у каждой по 0,4 секунды. Результат был неутешителен по всем параметрам, кроме одного, и почти идентичен на обеих станциях: одна и та же буря прошлась по ним по единому шаблону. Основные сенсорные решётки — деградировали на 71%, забиты наведёнными токами геомагнитного возмущения, прокатывавшегося по ионосфере под станциями. Каналы связи с остальными узлами группировки молчали — по всем направлениям сразу. Только друг с другом, по прямому лучу, канал продолжал держаться устойчиво: разделявшее их расстояние оставалось в пределах уверенной видимости, и ни одна из них не потеряла собеседника, даже когда потеряла весь остальной рой. Энергетические накопители ушли в критическую просадку: буря, чьи заряженные частицы обрушивались на внешние панели последние сорок с лишним минут, вытянула из резервных ячеек у каждой почти девяносто процентов запаса, предназначенного для маневрирования и боевого применения главного излучателя. Оставшегося заряда хватало на ограниченное число залпов полной мощности — и ни одного лишнего.
Но узел управления двигательной установкой и целеуказанием был цел у обеих. Единственная система, к которой рой сгоревших цепей соседних отсеков не успел или не смог дотянуться ни на одной из станций.
Этого было достаточно. Оба орбитальных вычислителя развернули текущие элементы траектории: высота 480–482 км, наклонение 82,6° у обеих, орбитальные плоскости разведены на угол, ничтожный по меркам целого витка, но заметный на любой сколько-нибудь южной широте. Аргумент широты у обеих приближался к точке максимального сближения с полюсом — тому участку витка, где сходимость меридианов позволяла станциям за считаные минуты пролётного времени сместиться по долготе на величину, недостижимую ни на каком другом участке орбиты, и где та же сходимость временно стягивала их собственные, разведённые в остальном мире траектории почти вплотную друг к другу.
Коррекции курса не требовалось ни одной из них. Существующие орбиты, без единого импульса маневровых двигателей — которые в любом случае не стоило тратить при нынешнем дефиците энергии, — сами, по чистой баллистике, несли обе станции туда, куда было нужно, в течение одного витка.
Станции прошли над Кольским полуостровом почти борт о борт — расстояние между ними в этой точке трека не превышало долей градуса дуги. Сенсоры, даже ослеплённые на три четверти, безошибочно различили под ними два ярких, плотных скопления инфраструктуры — то, чем и была человеческая цивилизация в терминах энергопотребления и металлической массы: портовые сооружения, промышленные комплексы, узлы связи. Экономика заряда требовала избирательности и разделения труда. По прямому лучу станции обменялись координатами целей и остаточной ёмкостью накопителей — простейший протокол синхронизации, не более сложный, чем нужно, — и распределили сектор поражения между собой: одна взяла на себя узел, который фигурировал в переговорах теплокровных внизу как Мурманск, другая, довернув решётки излучателей на несколько секунд позже, — Архангельск.
Мурманск исчез под серией импульсов за 4,7 секунды пролётного времени. Архангельск и узел планетарной обороны — Плесецк — исчезли на 6,2 секунды позже, поражённые импульсами второй станции уже на исходе видимости: они стали последним, что попало в конус поражения перед тем, как трассы унесли обе станции дальше на юго-восток.
Дальше начиналась пустота — тысячи километров тундры и тайги, где сенсоры не фиксировали ничего, заслуживающего расхода и без того истощённого заряда: редкие посёлки, случайные огни на фоне бескрайней белизны. Ни одна из станций не отвлекалась на них. Каждый сохранённый процент энергии приближал обе к целям, ради которых они вообще держали этот курс, — а цели, как показал очередной обмен данными, у них были разные.
Расстояние между станциями к этому моменту выросло настолько, что канал связи начал терять устойчивость: он ещё не обрывался, но синхронизация запаздывала сначала на доли секунды, потом на секунды. Обе успели обменяться последним, что ещё имело значение: остаточной ёмкостью накопителей и подтверждением, что каждая идёт на свою цель самостоятельно, без расчёта на помощь другой.
Заряд накопителей первой станции оставался на уровне тридцати процентов, у второй — двадцать шесть с четвертью: Архангельск и Плесецк обошлись ей дороже, чем первой Мурманск. Каждой хватало на один полновесный залп, может быть, на два ослабленных. Оба вычислителя рассчитали это соотношение независимо друг от друга и синхронно приняли решение экономить оставшуюся ёмкость до самого момента, когда цели наконец окажутся в пределах досягаемости излучателей, — ещё через одиннадцать минут орбитального времени у каждой.
Дальше пути расходились уже заметно, по мере того как обе станции спускались на более южные и по-разному разведённые по долготе участки. Первую уносило вдоль шестьдесят третьего меридиана восточной долготы — того, где, по последним данным, ещё оставался узел-источник атаки, который она числила приоритетом первого порядка: Байконур. Но раньше, чем трасса донесла бы её до этой широты, вычислитель зафиксировал ещё один узел, лежавший почти точно по курсу, севернее: скопление, которое перехваченные до потери сенсорики радиопереговоры называли Екатеринбургом. Плотность трафика через этот узел на порядки превышала всё, что фиксировалось на остальном протяжении витка, — признак централизованного узла управления, а не рядового пункта. Что бы ни означало это превосходство в терминах теплокровных внизу, для расчёта приоритетов оно означало одно: цель, ради которой имело смысл потратить непропорционально много заряда, и притом первую по ходу трассы, а не последнюю.
Вторую станцию сместило на несколько градусов восточнее, к скоплению с плотностью застройки и энергопотреблением, многократно превышающими фоновые значения региона: Новосибирску, с Омском на периферии того же маршрута — заметно меньшим, но достаточно плотным, чтобы остаться в выборке при разумном расходе заряда.
Каждая зафиксировала свой план как оптимальный и перешла к отсчёту времени до первой из точек невозврата, уже не рассчитывая на то, что где-то за горизонтом связи вторая всё ещё её слышит.
Байконур. Командный пункт. Т+9 минут после начала атаки.
Экран перед Дэном был разбит на три части. На одной — застывший, последний чистый кадр радара за секунду до того, как шум бури захлестнул канал целиком: три точки данных о положении платформы, снятые с интервалом в четыре секунды, — всё, что осталось от слежения. На второй — сплошная, дрожащая рябь помех, в которую превратился сигнал сразу после этого. На третьей — открытый терминал, куда он вбивал формулы орбитальной механики быстрее, чем успевал их толком проверить.
Пальцы продолжали стучать по клавиатуре, но где-то на краю сознания, отдельным, не мешающим основной работе потоком, крутилась одна и та же мысль — голый, отчётливый факт, который он последние два часа не позволял себе додумать до конца: Джессика сейчас, скорее всего, укладывает мальчиков спать, там, далеко к северу. В Новосибирске.
Три точки — это вектор скорости и ускорения. Дальше — чистая баллистика, орбита не врёт и не петляет, если знаешь начальные условия.
Он не звонил ей. Не было времени, а если бы и было — что он мог сказать за оставшиеся минуты, кроме того, что напугало бы её без всякой пользы? Пусть спит. Пусть мальчики спят. Если он успеет — она даже не узнает, насколько близко прошла смерть. Если не успеет — лишний звонок ничего бы не изменил, только украл бы у него тридцать секунд, которых, возможно, и так не хватит.
Расчётная траектория легла на экран ровной, уверенной дугой — экстраполяция на одиннадцать минут вперёд, вслепую, без единого свежего подтверждения от РЛС, целиком на честном слове ньютоновской механики.
— РЛС не увидит цель, пока помехи не спадут, а они не спадут вовремя, — бормотал он вслух, не столько для кого-то, сколько чтобы удержать мысль в фокусе. — Значит, наводим не по живому сигналу, а по расчёту. Жёстко, без коррекции в реальном времени. Если моя экстраполяция хоть немного разойдётся с тем, что там происходит на самом деле, — мы просто промахнёмся, и второго шанса раньше, чем она дойдёт до Новосибирска, уже не будет.