Пальцы застучали быстрее, вбивая параметры орбиты прямо в интерфейс пусковой последовательности — в обход штатного алгоритма наведения, полагавшегося на сигнал, которого больше не было. Строка за строкой, грубо, без единого комментария, потому что комментарии сейчас стоили секунд, а секунды — дороже всего на свете.
— Мистер Харпер, сэр!
Голос был ровный, вежливый, с американским, чуть южным акцентом. Дэн, слишком глубоко ушедший в код, дописал ещё одну строку и только потом скосил глаза. Рядом стоял капитан ВВС США — уже немолодой, но по-прежнему подтянутый; лёгкая полевая форма сидела на нём безупречно, хотя отутюжить её он мог разве что двенадцать часов назад, в палатке, где не было даже розетки. Коротко стриженные виски тронула седина, тёмное, почти чёрное лицо блестело от пота. Под мышкой он держал планшет, и по всему его виду читалось, что исполнять своё задание ему совершенно не хочется.
— Не сейчас, капитан, — бросил Дэн, не оборачиваясь, и снова уставился в экран. Тот мерцал зелёным, отбрасывая на его усталое лицо неровные блики. — Что бы у вас ни было, оно подождёт двенадцать минут.
— Именно двенадцати минут у вас и нет, мистер Харпер.
Капитан говорил негромко, и от этого слова прозвучали только тяжелее. Он шагнул ближе и развернул планшет экраном к Дэну, так что стала видна красная дуга траектории.
— Данные слежения показывают, что необезвреженная платформа над Сибирью выполняет манёвр коррекции курса в сторону этого объекта. — Он помолчал и добавил тише: — Расчётное время входа в радиус поражения — двенадцать минут, плюс-минус сорок секунд.
Дэн не перестал печатать.
— Я знаю это не хуже вас, — сказал он. — Именно поэтому я и здесь, капитан, а не в бункере или вертолёте.
— У меня приказ, — сказал капитан, и в его голосе прозвучало извинение, хотя лицо оставалось профессионально бесстрастным. — От объединённого командования штабов. Я должен обеспечить эвакуацию всего персонала ранга ноль с объекта при угрозе прямого поражения. Вы, мистер Харпер, входите в этот список.
Дэн не поднял головы, пальцы по-прежнему летали над клавиатурой. Иногда с ним такое бывало: он мог работать над кодом любой сложности и параллельно вести чуть ли не светскую беседу. Элиас, будь он жив, наверняка назвал бы его братом — родственной душой, способной разговаривать с машиной и с людьми одновременно, не путая языки.
— Кто ещё в этом списке? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не имеет значения, сэр, — сказал капитан. — Вертолёт под парами в трёхстах метрах, за двенадцать минут мы выйдем из зоны уверенного поражения.
Дэн посмотрел на экран — на индикатор компиляции, застывший на сорока трёх процентах, и на зону поражения, подползавшую к Новосибирску, — и снова на капитана.
— Я остаюсь, капитан. Мне нужно минут десять, чтобы ввести координаты целеуказания, а вы меня отвлекаете.
— Мистер Харпер, сэр, если я дам вам эти десять минут, мы потом не сможем эвакуироваться, даже если вы успеете ударить по целям.
— Капитан. Я. Остаюсь, — отчеканил Дэн. Толстые сизые губы капитана растянулись в резиновой улыбке, и Дэн вздрогнул: так, пожалуй, могла бы улыбаться довольная белая акула.
— Я не сомневался, сэр, — сказал капитан. Он чётко отдал честь, развернулся на каблуках и заорал куда-то в сторону коридора, где топталась его группа:
— Э, ублюдки! Вылет отменяется! Все сюда, живо, помогать мистеру Харперу и прочим умникам!
Трое солдат в полной экипировке, явно готовые тащить упирающихся гражданских силой, если придётся, так же чётко развернулись и бросились к группе техников.
Т+17 минут. Командный пункт.
Капитан на секунду отвернулся — кто-то в наушнике сказал ему несколько слов, — и когда он снова посмотрел на Дэна, лицо его было неестественно ровным: так выглядит человек, который запрещает себе что-либо показывать.
— Мистер Харпер, — сказал он почти спокойно, — вынужден доложить: Екатеринбурга больше нет.
Он не стал ничего добавлять и снова перевёл взгляд на экран, где полз индикатор компиляции: даже эта единственная фраза была сверх нормы, положенной ему на сегодня. В лице у Дэна что-то мелькнуло и тут же исчезло. Времени на скорбь у него всё равно не было. Индикатор дополз до ста, замер на секунду — и экран мигнул зелёным.
— Есть, — выдохнул Дэн. — Есть, мать твою, есть!
Он рванулся к соседней консоли, пальцы забегали по интерфейсу пусковой последовательности — подтверждение целеуказания, синхронизация с оставшимися рубежами, финальный чек-лист, который в обычных условиях занял бы минут десять, а сейчас должен был пройти за секунды. Капитан подался вперёд, глядя то на экран, то на часы на запястье.
— Мы успели? — спросил он, и в голосе его впервые за всё это время не осталось служебной твёрдости — только вопрос человека, который очень хочет услышать «да».
— Да, — сказал Дэн, не отрывая взгляда от экрана. — Успели.
Он положил палец на сенсорную панель.
— Подтверждаю пуск.
Где-то в паре десятков километров отсюда, на открытой позиции, тяжело содрогнулась земля — шахтные крышки разошлись, и одна за другой, с интервалом в доли секунды, пороховые заряды выплюнули ракеты-перехватчики наружу. Двигатели включились на высоте метров семидесяти, и ракеты, оставляя за собой ослепительно белые хвосты, устремились в утреннее небо, туда, где на подходе, за считаные минуты до зоны поражения, шла молчаливая платформа, готовая выжечь Новосибирск.
В зале раздались нестройные, усталые возгласы облегчения — кто-то хлопнул кого-то по плечу, кто-то просто выдохнул, привалившись к консоли. Капитан поднялся со стула, глядя на экран, где отметка изделий «Истра» уверенно ползла вверх, набирая скорость. Ярко-алая зона поражения мюонных эмиттеров орбитальной платформы тем временем почти добралась до отметки Байконура.
— Мистер Харпер, — сказал капитан ровно и торжественно, — для меня было честью служить рядом с ва…
Мир вспыхнул ослепительно-белым.
Т+20 минут. Небо над Сибирью
Восемь ракет-перехватчиков шли к цели плотным, синхронизированным строем — по расчётам Майкрофта, для гарантированного уничтожения объекта такой массы требовалось не менее четырёх прямых попаданий: в вакууме нет ударной волны, которая могла бы довершить дело за одну случайную близкую детонацию, а сорок тысяч тонн неизвестного композита — слишком много массы, чтобы полагаться на один заряд, даже мощный. Восемь брали с двукратным запасом на возможный перехват платформой части залпа средствами непосредственной обороны, которых, впрочем, у полуослепшей станции уже не было.
Первая и вторая боевые части сработали в полусотне метров от корпуса, воздействуя не ударной волной, а мгновенным шквалом рентгеновского и нейтронного излучения, ринувшимся в пустоту во все стороны разом. Там, где вспышка коснулась обшивки, материал не сгорел и не расплавился в привычном смысле — он испарился, сорванный с поверхности за микросекунды, оставив после себя рваную, дымящуюся рану в несколько метров глубиной, — на случай, если под поверхностью окажется какая-то невиданная броня.
Третья и четвёртая подорвались почти одновременно, с двух разных векторов, пробивая путь вглубь платформы. Пятая ушла мимо — техника не была идеально настроена, да ещё и правки кода на скорую руку дали о себе знать.
Шестая и седьмая боевые части вошли в развороченный корпус синхронно, с разницей в тысячные доли секунды, и на этот раз всё сработало штатно, без всякой экзотики — чистая, предсказуемая физика деления и синтеза, для которой советские инженеры полвека назад рассчитали каждый параметр с точностью до миллисекунды.
Первый заряд сдетонировал в кормовой части — короткая, невероятно яркая вспышка мгновенно превратила в плазму всё в радиусе полусотни метров: переборки, кабельные трассы, остатки резервных контуров, которые вопреки всему ещё держали какое-то умирающее напряжение. Ударный фронт — в вакууме нет воздуха, чтобы нести взрывную волну, — прошёл сквозь корпус беззвучно, раскалённым, стремительно расширяющимся пузырём вещества, сорванного с креплений и превращённого в плазму так быстро, что этого не отследил бы ни один датчик на корпусе платформы.