Себастиан наконец заговорил — спокойно, без вызова:
— Я выполнял свой долг. У меня возникли обоснованные сомнения.
— Сомнения уже были высказаны, взвешены, — отрезал Витторио — и отброшены. А вы продолжаете копать. Это не долг, отец Себастиан, это уже дисциплинарное нарушение. Это формирование горизонтальных связей в агентурном обеспечении. Это прямые контакты с сторонними организациями. Ну не вам ли, с вашим-то опытом, этого не знать, генерал Леклер.
Он наклонился чуть вперёд.
— Мы могли бы обвинить вас в потенциальном саботаже, в нарушении устава и даже в создании параллельной добывающей структуры[32]. Но пока ограничиваемся предупреждением. Вы возвращаетесь в Испанию под нашим контролем. Дальнейшие самостоятельные действия в отношении майора Мендосы или связанных с ним вопросов будут расценены как прямое неповиновение Капитулу. Это понятно?
Себастиан смотрел на него несколько секунд, потом медленно кивнул.
— Понятно.
Витторио откинулся на спинку стула, положив ладони на полированную поверхность стола. Свет лампы холодно отразился в его тёмных глазах.
— Хорошо, — произнёс он спокойно, почти дружелюбно. — Тогда считайте, что этот разговор — последнее предупреждение. Следующего не будет.
Он поднялся, оправил сутану и, неожиданно для Себастиана, протянул ему руку. Пожатие было твёрдым, сухим, деловым.
— Вас проводят до самолёта. Приятного полёта, отец-экзекутор.
Отец Себастиан вышел из комнаты, чувствуя, как между пальцами правой руки лежит сложенный вчетверо маленький кусочек плотной бумаги. Он не стал разжимать кулак до самого трапа. Уже в самолёте, когда лайнер оторвался от взлётной полосы и Мехико начал уходить вниз, отец Себастиан наконец позволил себе расслабить пальцы. На ладони лежала короткая, аккуратно напечатанная записка без подписи:
«Ваше рвение отмечено Конгрегацией Доктрины Веры».
Себастиан долго смотрел на эти слова, чувствуя, как по спине медленно ползёт струйка пота. Даже ему, человеку, который когда-то работал в одной из самых жёстких разведок Европы, от пристального внимания святейшей Инквизиции становилось не по себе. Это было не просто предупреждение. Это было приглашение к танцу на очень тонком канате – из тех, что могут рассечь пополам неосторожного танцора. За иллюминатором проплывали облака, подсвеченные закатным солнцем. Себастиан откинулся в кресле и закрыл глаза.
Теперь всё становилось на свои места.
Он случайно вновь влез в интриги такого уровня, на котором не играл уже больше двадцати лет. Значит, Конгрегация Доктрины Веры (та самая, что некогда носила скромное имя Священной Инквизиции) решила немного подвинуть Орден в вечной, тихой и безжалостной борьбе за влияние и власть в коридорах Дворца Святого Петра. И он, скромный старший отец-экзекутор, вдруг оказался интересен римским небожителям.
А это могло означать только одно. Майор Хоакин Мендоса — не просто очередной боец Ордена, за которого неожиданно вступились. Он стал фигурой в большой игре. Пока непонятно какой фигурой, а значит, для отца Себастиана Мендоса теперь не просто объект подозрений. Он может стать ступенькой. Возможно, последней и самой высокой в его долгой карьере. Или — если он ошибётся, то ступенькой к очень неприятной смерти. Отец Себастиан открыл глаза и посмотрел в иллюминатор, где уже сгущались сумерки.
— Интересно, — тихо прошептал он по-французски. — Очень интересно…
Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул, вспоминая всё, что он знал об Инквизиции – и как отец Себастиан, и как генерал DGSE Жан-Пьер Леклер.
Он знал их не из книг или сводок аналитических отделов - ещё с тех времён, когда Церковь медленно, но верно хирела. До Контакта Ватикан напоминал огромный, некогда величественный собор, который превратился в огромный, пыльный музей умирающей веры. Золото на стенах этого собора тускнело, мрамор покрывался тонкой серой плесенью, а воздух был тяжёлым и затхлым, словно в склепе, где уже давно никого не хоронили.
В огромных залах старинных дворцов и церквей гулко разносилось эхо редких шагов, а в тишине слышалось только старческое шарканье туфель никчёмных кардиналов, споривших часами о том, можно ли причащать разведённых и стоит ли разрешать женщинам читать проповеди.
Финансы текли тонкой, едва заметной струйкой, паства уходила — кто к протестантам, кто к евангелистам, а кто просто в никуда, в равнодушный мир. Церковь умирала тихо, благопристойно и безнадёжно, как старая аристократка в обветшалом дворце. Но даже тогда, в самые тёмные годы, у Конгрегации Доктрины Веры оставалась своя, отдельная жизнь.
Себастиан помнил, как в начале восьмидесятых, будучи ещё молодым оперативником SDECE, он несколько раз выходил на их людей. Сначала по польской «Солидарности». Тогда ему нужно было передать деньги и оружие в Гданьск, минуя все границы. Инквизиция дала ему человека, которого звали просто «брат Анджей». За три дня тот организовал цепочку, о качестве которой французская разведка могла только мечтать: от краковских семинарий до верфей Гданьска. Ни одного провала. Ни одной утечки.
Позже, в Венгрии, когда нужно было поддерживать подполье в Будапеште и Пече, ему снова помогли «они». На этот раз — молчаливый священник с внешностью бухгалтера. За одну ночь тот вывел Себастиана на нужных людей, предоставил безопасные квартиры и даже свежие документы. Француз тогда впервые по-настоящему поразился глубине их сетей. Это была не просто агентура. Это была целая параллельная Церковь внутри Церкви — невидимая, дисциплинированная и невероятно живучая. Даже в те годы, когда весь Ватикан казался дряхлеющим стариком, Инквизиция оставалась острым, холодным и очень опасным клинком.
Себастиан открыл глаза и посмотрел на записку, которую всё ещё сжимал в пальцах. Страшный, нечеловеческий враг вдруг дал Ватикану то, чего у него не было уже несколько веков - смысл существования. Настоящую угрозу. Врага, которого можно было назвать Антихристом, не кривя душой, врага, который заставил Церковь встряхнуться, как старого волкодава, почуявшего стаю серых хищников. В одночасье Ватикан помолодел, появились деньги, появились цели, появились люди, готовые снова рисковать жизнью и убивать во имя Христа. Жандармерия была их кулаком, а Инквизиция — мозгом и глазами.
Именно Инквизиция первой поняла настоящую цену Контакта, и в чём крылась настоящая угроза. Не в орбитальных платформах, которые могли выжечь всю жизнь на планете, и не в супербронированных карателях СВР и ФСБ. Пришельцы предложили людям самое страшное для Церкви — вечную жизнь без Бога. Прямо здесь, в этом грешном мире. Без покаяния, без Страшного Суда, без всей этой древней комедии про спасение души. А если человеку больше не нужно бояться смерти и искать смысл за гробом — зачем ему Церковь?
Вот в чём крылся ужас. Не в ереси и не в демонах, а в том, что пришельцы могли дать людям то, чего Церковь никогда не могла дать по-настоящему — истинное бессмертие. И тогда вся двухтысячелетняя машина по торговле надеждой и страхом рухнула бы за одно поколение. Поэтому Церковь и воевала так яростно. Не за Бога — в Бога там, в древнем Риме, не верил уже никто. Она воевала за власть, за контроль над финансовыми потоками, за возможность и дальше принимать решения. Как он выяснил уже в бытность свою отцом-экзекутором, в отличие от Ордена, который был грубым кулаком Церкви, полулегальным, кровавым и шумным, Инквизиция оставалась тихой и вездесущей тенью. Орден рубил головы. Инквизиция советовала, кому именно и в какой момент эту голову стоит отрубить.
У Ордена были грубая сила и громадные средства. У Инквизиции — мозги, архивы и паутина связей, протянутая через весь мир. Они меньше стреляли, зато глубже копали. Именно они с самого начала взялись за пришельцев по-настоящему: изучали их технологии, психологию, возможные последствия для Церкви. Именно они вели самые закрытые архивы и имели своих людей в каждом значимом уголке планеты.