— Сати. Три года — это не только статьи. Это ещё бумаги. Понимаешь, о чём я?
Она повернулась. Ветер ударил ей в лицо, и на мгновение пришлось прищуриться. За её спиной край крыши обрывался в пустоту, а далеко внизу Бангкок продолжал жить своей ослепительной, равнодушной жизнью.
— Не понимаю.
— Понимаешь.
Марк облизнул губы. Он говорил негромко, почти буднично, и от этого его слова звучали хуже любого крика.
— Индонезийское направление. Квоты. Тебе привозили списки, ты их визировала, потому что тебя об этом просили и потому что тебе за это доплачивали. И доплачивали, дорогая, не из фонда, а мимо фонда, налом. Ты же знаешь, сколько у тебя на сингапурском счёте?
Сати смотрела на него молча.
Над городом вспыхнула молния, но гром так и не пришёл — его поглотил гул улиц. Где-то за соседним небоскрёбом начинался дождь: плотная серая завеса медленно двигалась между башнями, приближаясь к ним.
— Двести восемьдесят тысяч, — сказал Марк. — Плюс квартиры в Лондоне, Петербурге, оформленные на твою приёмную сестру. И вот это всё, если вывалить наружу, будет выглядеть очень некрасиво. Очень. Доктор Венда, один из лучших клинических психиатров планеты, годами визировала воровство на детях за откаты. Пресса это съест и добавки попросит.
Он выдохнул. Между ними опять повисла липкая тишина. Внизу взвыла сирена и тут же растворилась в многослойном шуме города. Марк посмотрел на неё, потом на чёрную полосу реки за высотками.
— Я не угрожаю. Я объясняю, как это выглядит. Останься — и ничего этого не будет. Никогда. Уйдёшь — и я не смогу это удержать в тайне, потому что это не мой уровень уже будет.
Наступила тишина, в которой, помимо далёкого гула города, слышался монотонный металлический лязг стройки. Где-то за парапетом работала техника, вспыхивали сварочные огни, и каждый раз, когда они зажигались, на бетонной поверхности крыши на мгновение проступали резкие белые тени.
Сати очень долго смотрела на Марка - не сердито и не испуганно. Скорее так, будто наконец рассматривала его без всех прежних оговорок — должностей, договорённостей, общей истории, всего того, что ещё недавно заставляло её выбирать слова.
Потом она сунула руку в карман, достала пачку сигарет, вытряхнула третью и прикурила. Огонёк зажигалки на секунду осветил её лицо — правильное, точёное, почти слишком совершенное, чтобы казаться случайностью. Тёплый свет скользнул по золотистой, удивительно светлой коже, по высокой линии скул, прямому носу, чётко очерченным губам. В её лице было что-то неуловимо чужое для самой Сати: тамильская мягкость матери смешалась с холодноватыми, почти европейскими чертами неизвестного отца, и в результате получилась красота, которую невозможно было с первого взгляда отнести к какой-то одной расе. Марк в который раз поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы. Он восхищался её красотой почти против воли — не просто красивой, а какой-то словно неправильной, врезающейся в память до боли. В ней было что-то почти нечеловеческое: слишком точные пропорции, слишком спокойный взгляд, слишком совершенное сочетание мягкости и жёсткости.
И сейчас, в холодном свете далёких высоток, с сигаретным дымом у губ и ночным Бангкоком за спиной, она казалась ему ещё красивее. Она наконец затянулась, медленно выпустила дым, и сизая струйка поползла по крыше, тут же разрываемая влажным ветром в клочья.
— Марк, — сказала она.
— Да?
Сати ещё раз затянулась. Пепел дрогнул на кончике сигареты.
— Да пошёл ты. Я ухожу через три месяца, — выплюнула она. — Про деньги можешь говорить. Мне и правда доплачивали, я и правда брала, и мне и правда стыдно — я об этом думаю по ночам, и ты это знаешь лучше всех, потому что я тебе об этом говорила.
За его спиной над городом висело мутное зарево. Влажный воздух делал Бангкок почти нереальным: башни казались ближе, чем были на самом деле, а разноцветные огни расплывались в дымке. Где-то далеко сверкнула молния.
— Вываливай. Только вот одно ты забыл. Я и правда один из лучших клинических психиатров планеты. Возможно, лучший, говорю это без ложной скромности. И я знаю, как вы себя поведёте, и как это всё работает.
Она говорила всё спокойнее. И именно это постепенно меняло выражение его лица.
— Ты, или твоё руководство. Никогда. Не. Вывалите. Это. В прессу.
Она сказала это так, будто вбивала гвозди. Сати стряхнула пепел и посмотрела куда-то поверх его плеча, на бесконечные огни мегаполиса.
— «Мост Надежды» сожрёт вас с потрохами, Марк, и не подавится, кем вы бы ни были. Эта информация слишком горячая, она затрагивает интересы слишком многих уважаемых людей. Я видела, как наши юристы размазывали в пыль министерства юстиций не самых последних стран на этом сраном шарике.
Она обернулась.
Теперь ветер дул прямо в лицо. Волосы били по щекам, дым почти сразу уносило в сторону.
— Твоё руководство это тоже знает. Поэтому в газеты вы не пойдёте никогда.
— Сати…
— Я не договорила. Я тебя слушала, теперь слушай ты.
Она бросила окурок на бетон и медленно раздавила его каблуком. Несколько секунд она смотрела на потухший огонёк, словно давая ему окончательно погаснуть.
— Вы не пойдёте в газеты, Марк. Вы пойдёте внутрь. К Прасерту, в СБ, наверх, по своим каналам, чтобы меня сняли с должности и не выпустили, может даже прикопали где-нибудь по-тихому. Так это делается, и я это знаю не хуже тебя.
Марк молчал. Впервые за весь разговор ему нечего было вставить.
Сати заметила это и чуть усмехнулась — без веселья.
— Так вот, если ты пойдёшь к ним, я приду туда же. Сама. За сутки до тебя.
Она сказала это очень спокойно. Слишком спокойно для угрозы. Марк смотрел на неё уже иначе. Теперь он, кажется, пытался понять не то, насколько далеко она готова зайти, а насколько давно всё это у неё было готово. Сати выдержала его взгляд.
— И принесу не свои двести восемьдесят тысяч, дорогой. Срать Прасерт хотел на эти копейки. Я принесу всю схему целиком. Кто и сколько получает с каждой выплаты, начиная с деревенского куратора и заканчивая теми, кто подписывает сводные отчёты в Женеве.
Она говорила негромко и спокойно.
— У меня это лежит аккуратно в сейфе, с фамилиями, подписями и стрелочками, Марк. Я собирала это не потому, что самая умная, а потому что хочу жить.
Где-то внизу протрубил поезд. Звук поднялся между высотками и на несколько секунд заполнил всё пространство вокруг них. Сати дождалась, пока он стихнет.
— Меня уволят в тот же день. Может быть, и не только уволят. Но твоё руководство после этого не сможет ни-че-го — потому что очень уважаемые люди будут заняты вами. Тобой, Марк.
Она пошла к двери.
— Сати!
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Что мне им сказать? — чуть ли не жалобно спросил Марк. Голос сорвался. — Мне же надо что-то им сказать!
— Скажи правду, — ответила она уже в дверях. — Скажи, что актив ушёл, и уведомил куратора за три месяца.
Она открыла служебную дверь. Оттуда пахнуло кондиционером и мокрым бетоном.
— И, Марк.
— Да?
— Зубной в Джакарте. — Она чуть повернула голову. — Спасибо.
Дверь закрылась. Марк ещё стоял на крыше один, рядом с пыльной пальмой, глядя вниз на реку из фар. Потом достал телефон и очень долго смотрел на него, не набирая.
Бангкок, Тхонглор, Сой 13. Одиннадцать дней спустя, 21:40.
Дождь начался за час до этого и уже кончился, но с проводов ещё капало, и в лужах на разбитом асфальте стояли отражённые вывески — розовая от массажного салона, зелёная от аптеки, белая от «7-Eleven» на углу. Сати шла от станции скайтрейна пешком, как ходила три года. Двенадцать минут: вниз по Тхонглор, направо в сой, мимо салона, мимо тележки с сомтамом, где тётушка Пенг узнавала её и всегда клала лишний лайм, мимо мастерской по ремонту мотоциклов, где до полуночи гремело железо. Сегодня у тётушки Пенг было закрыто. Тележка стояла на месте, накрытая брезентом. Сати отметила это и не остановилась. Тётушка Пенг иногда болела. В мастерской не гремело. Она замедлила шаг.