Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Это его руки, – сказала она.

– Точно?

– Я эти руки знаю год, – сказала Таисья. – Я их знаю лучше, чем своё лицо. – Она положила их ему на грудь. – Это он. Он тут.

– Что ты чувствуешь? – спросила Аглая.

– Ничего я не чувствую, – сказала Таисья зло. – Я не ворожея. Я говорю, что вижу: мозоль, шрам и кривой сустав. Это его руки, а рук ни у кого другого не бывает.

Она отвернулась и вытерла лицо рукавом, и после этого стояла на коленях рядом и не сказала больше ни слова.

Тогда наклонилась Аглая.

Она наклонилась низко, к самому его уху, так, чтоб слышал он один, и лицо у неё было серое и осевшее, и волосы у виска были белые, а утром были тёмные.

– Слушай меня, – сказала она. – Я тебе двенадцать лет назад ушла от костра и с тех пор всякий день боялась, что за мной придут. Я тебе по весне сказала: держись за живое, за людей, и найди себе таких, кто твой голос от чужого отличит вернее тебя самого. Помнишь, я тебя спросила: у тебя такие есть?

Глеб смотрел в потолок, в чёрные балки, и на балках была изморозь, и изморозь таяла.

– Ты тогда не ответил, – сказала Аглая. – Ты промолчал, и я это запомнила.

Она взяла его за подбородок и повернула его лицо к себе.

– Нынче отвечаю я, – сказала она. – Есть.

Она подержала так и не отпустила.

– И второе, – сказала Аглая. – Ты нынче внутри пустой, и ты в этой пустоте ищешь, чей ты, и не находишь, потому что искать нечем. Так вот, я тебе скажу, а ты не спорь, потому что я старше и я это видела дважды. – Она наклонилась ещё ниже. – Это ты.

– Я не разберу, – сказал Глеб.

– А тебе и не надо разбирать, – сказала Аглая. – Разберём мы. Это ты.

***

После этого его понесли наверх.

Несли вчетвером и застряли на лестнице, потому что творило узкое, а человек в беспамятстве тяжелее себя вдвое, и Стужин ругался шёпотом, и Марфа сверху командовала, как принимать.

Его положили в горнице, на лавке у печи, и Марфа велела топить, и топили весь день, и в горнице стало жарко, как в бане.

Он не согрелся.

Он лежал под тремя тулупами и одеялом, в жарко натопленной горнице, и был холодный.

Не остывший – именно холодный, ровно и насквозь, как холоден предмет, который принесли с мороза и который берёт тепло и берёт, и не берётся.

– Я такого не видала, – сказала Марфа. – Он не мёрзнет и не потеет. Он как ложка.

Аглая щупала его и молчала.

Таисья принесла нагретых камней, обернула холстиной и обложила ему бока и подошвы, и камни остывали за четверть часа.

К вечеру он перестал отвечать.

Он лежал с открытыми глазами, дышал, и когда его звали, поворачивал голову на звук, а когда спрашивали, молчал, и в глазах у него не было ни страха, ни узнавания.

– Он уходит, – сказала Аглая. – Он назад тянется.

– Куда назад?

– Туда, где всё, – сказала Аглая. – Ему там просторно, а тут больно.

В девятом часу вечера Ольга вошла в горницу, села на скамью у лавки и сказала:

– Выйдите все.

– Барыня… – начала Марфа.

– Все, – сказала Ольга. – Аглая, останься за дверью.

Их оставили вдвоём.

Она сидела молча минуту или две, и после откинула тулуп с его правой стороны и взяла его руку.

Рука была перевязана: ладонь резаная, и она развернула повязку, потому что иначе было не взять, и повязка присохла, и она её отмочила водой из кружки, которая стояла тут же.

– Ты меня слышишь, – сказала она. – Я знаю, что слышишь. Не отвечай.

Она положила его ладонь себе на колени, накрыла своими двумя и стала растирать.

Она растирала так, как растирают отмороженные руки: не быстро и не сильно, от запястья к пальцам, потом каждый палец отдельно, и дышала на них, и снова растирала.

Она делала это долго.

Она делала это двадцать минут, и сорок, и час, и рука не теплела.

– Ты мне по весне написал, – сказала она, растирая, – то есть это я тебе написала, а ты мне после ответил, и ответил спустя восемь месяцев, и ответил бумагой, которую не отдал, а сунул под чернильницу. Я её нынче нашла, потому что искала твои распоряжения. Ты там написал, что чуешь разницу. – Она подышала на его пальцы. – Так вот, я тебе скажу, чего ты не понял. Я тебе писала не про то, чтоб ты грел чужие руки. Я тебе писала про то, чтоб ты позволил греть свою.

Она перехватила руку иначе и стала растирать выше, от запястья к локтю.

– Ты юн и тебе шестьдесят пять, – сказала она. – Ты за два года не попросил ни разу, кроме как в декабре, три раза, и все три раза я стояла рядом и считала. – Она усмехнулась. – Считаю, как этот твой мальчишка. Заразилось.

Она замолчала и растирала.

Аглая после говорила, что стояла за дверью и слышала, как та ей говорит, и слов не разбирала, а голос был обыкновенный, будто она рассказывает про хозяйство.

На втором часу Ольга перестала растирать и просто держала его руку в своих, прижав к себе, под шаль.

И вот тогда рука стала тёплой.

Она стала тёплой не от растирания.

Она стала тёплой изнутри, и Ольга это почувствовала как чувствуют, когда лёд в кружке наконец подтаял и кружка отпотела.

Глеб повернул голову.

Он посмотрел на неё, и глаза у него были осмысленные, и он смотрел довольно долго, прежде чем сумел сказать.

– Оля, – сказал он.

– Я.

– Мне холодно.

– Я знаю, – сказала Ольга. – Тебе долго будет холодно. Я тут.

Он полежал.

– Я не один? – сказал он.

– Нет, – сказала Ольга.

Он закрыл глаза и заснул, и спал долго, и это был первый настоящий сон с сентября.

***

Он встал на четвёртый день.

Встал сам, без разрешения, и его чуть не побили, и Аглая сказала, что ежели он ещё раз встанет без спросу, она уедет в Гари и пусть его лечит Марфа.

Он проверил себя в первое же утро, лёжа, пока никто не видел.

Он поискал в себе Гору.

Горы не было.

Он поискал давление, тяжесть, ту знакомую холодную плиту под грудиной, которую он два года чувствовал как своё второе тело.

Не было ничего.

Он поискал Печати.

Печатей не было.

Он поискал жильцов и не нашёл ни одного, и в том месте, где два года сидел холодный, была тишина, и тишина была не гулкая, а обыкновенная, как в комнате, где никого нет и никогда не было.

Он проверил последнее.

Он положил ладонь Аглае на запястье, когда та наклонилась поправить ему тулуп, и попробовал прочесть.

Он прочёл пульс.

Восемьдесят четыре, полный, ровный, чуть частит.

И больше ничего.

Ни того, что под ним, ни того, чем это держится, ни жара в почке, ни тонкой нитки в желудке – ничего из того, что он умел с семнадцати лет и чем жил.

– Ну? – сказала Аглая, не отнимая руки.

– Восемьдесят четыре, – сказал он. – Частит.

– А ещё?

– А ещё ничего.

Аглая села на край лавки.

– Совсем? – сказала она.

– Совсем, – сказал Глеб. – Я щупаю жилу пальцами, как всякий лекарь. Внутрь не вижу.

Она помолчала.

– Ты об этом плакать станешь? – спросила она.

– Не знаю, – сказал Глеб. – Я думаю, стану. Только позже.

– Позже – это верно, – сказала Аглая. – Позже мы все станем.

Она встала и пошла к двери и там остановилась.

– Ты меня не спросил, сколько с меня взяло, – сказала она.

– Я не буду спрашивать, – сказал Глеб. – Ни тебя, ни кого.

– Отчего?

– Оттого, что вы всё равно не знаете, а гадать будете вслух, – сказал он. – А я после стану считать по вашим лицам, и это будет последнее, что во мне ещё работает как надо. Не хочу.

Аглая постояла в дверях.

– У меня половина головы белая, – сказала она. – Я нынче гляделась.

– Тебе идёт.

– Дурак, – сказала Аглая и вышла, и в сенях у неё сделался странный звук, и Марфа после сказала, что она смеялась.

С Артёма взяло больше всех, и это было видно на четвёртый день и стало виднее к весне: у него поседело в девятнадцать лет, не совсем, прядью надо лбом, и голос перестал ломаться и сел, и он стал говорить как тридцатилетний, но почерк у него не переменился совсем.

1662
{"b":"982732","o":1}