Стужин ходил и всем сообщал, что с него взяли на копейку.
Кузьма считал, что с него взяли за руку, «а руку я и так отдал, стало быть, мы квиты».
Устинья не сказала никогда ни слова о том, взяло с неё или нет, и на прямой вопрос Марфы ответила: «Мне двадцать восемь, Настя со мной, чего ещё».
С Эльжбеты, с которой шло дольше всех и ровнее всех, не было видно ничего, и она первая об этом пошутила, сказав, что ей, наконец, повезло в жизни один раз.
Через месяц у неё в волосах стало седое, и она красила его чем-то, что варила Марфа, и Марфа об этом никому не рассказала.
Про Ольгу не знал никто, кроме Ольги.
Глеб не спросил её ни разу, и она ему не сказала, и это было единственное, чего они друг другу не сказали за всю оставшуюся жизнь.
А про него на дворе заговорили в середине января, и заговорили не в лицо.
Первой сказала Марфа, и сказала она это Аглае в поварне, думая, что их не слышат:
– Ты на него глядела?
– Гляжу третью неделю.
– Он ложку берёт не так, – сказала Марфа. – Он в ноябре её, как мой покойный свёкор брал, всей горстью. А нынче взял двумя пальцами.
Аглая ничего не ответила.
После стали говорить и другие, и говорили не про лицо, а про мелкое: что он стал вставать с лавки, не берясь за стол; что перестал щуриться на бумагу при свечах; что борода, которая с лета росла белым пухом, пошла с чернью на подбородке.
Ольга это видела с первого дня и молчала.
Аглая молчала два месяца и на прямой вопрос Таисьи ответила один раз и коротко:
– Не трогайте его с этим.
– Отчего?
– Оттого, что он сам не глядится в стекло, – сказала Аглая. – И правильно делает. Ему нынче важно не то, сколько ему лет, а то, что он опять не знает, сколько ему лет. Он это восемь месяцев знал с точностью до месяца. Пусть отвыкнет.
Сам Глеб об этом не сказал ни слова до февраля.
Он только однажды, в конце января, поймал себя на том, что прошёл от ворот до крыльца и не остановился на середине, чтоб передохнуть, – и остановился нарочно, посреди двора, на пустом месте, и постоял, и пошёл дальше.
***
Первое, что заметили, была вода.
Двадцатого декабря Марфа послала Тишку за водой к нижнему колодцу, тому, что ниже конюшни и из которого летом было четыре поноса, и Тишка вернулся и сказал, что до воды достаёт коротким ведром.
Достали и померили верёвкой.
Вода поднялась на сажень с четвертью.
В Никольском на святках у попа, который в ту субботу остановился посреди ектеньи и никому об этом не сказал, вода в колодце пошла через край и залила огород, и он служил по этому поводу молебен и после сам говорил, что не знает, о чём именно служил.
Второе была трава.
Про траву написал Свиридов, и написал сухо, потому что иначе не умел.
Он писал, что двадцать второго декабря, будучи в уездном городе и имея кашель, заварил себе ромашки, как заваривал тридцать лет, и что ромашка подействовала, и что он повторил опыт на трёх сортах сушёной травы прошлого сбора и на двух свежих и получил тот же результат, и что он это записал по форме, с числами, и приложил к своему декабрьскому донесению дополнением.
В конце было приписано мелко: «Я сорок лет не плакал, и оттого нынешнее происшествие описываю без подробностей».
Третье было Зерно.
Про это узнали в феврале, и узнали не письмом.
В феврале, по санному пути, на двор приехал старик из Плёсова, тот самый, что в октябре привозил внука, у которого не всходило.
Внук приехал с ним.
Ему было шестнадцать лет, он был на голову выше Глеба и вдвое шире в плечах, и он мялся в дверях и не знал, куда девать руки.
– Ну, – сказал Глеб. – Показывай.
– Дак чего показывать, – сказал парень. – Оно ж не видно.
– Тогда рассказывай.
– Стало быть, о Крещенье, – сказал парень. – Я воду носил. Взял вёдра, поднял и чую: тяжело.
– И что?
– Дак мне ж николи не было тяжело, – сказал парень. – Я медведя из ямы тягал. А тут вёдра тяжёлые. Я сел на снег и сижу. – Он потёр шею. – А после под грудиной толкнулось. Раз толкнулось и другой. Как жаба, ей-богу.
– Больно?
– Не то чтоб больно. Тесно.
Глеб положил ему руку на грудину.
Он держал её там, как держал в октябре, и слушал.
Он услышал сердце, семьдесят два, ровное, здоровое, крестьянское.
Больше он не услышал ничего.
Он подержал ещё, чтоб не показать, и убрал руку.
– Дед, – сказал он старику. – Веди его к бабке Аглае, она поглядит.
Аглая поглядела и вышла в сени, где Глеб стоял у окна, и стала рядом.
– Взошло, – сказала она.
– Пыль?
– Пыль. Как у всех в четырнадцать. – Она поглядела на него сбоку. – Ты не почуял ничего.
– Ничего, – сказал Глеб.
– Совсем?
– Совсем, Аглая, – сказал он. – Я щупал грудину, а слышал сердце. Как всякий фельдшер.
Они постояли.
– Обидно? – сказала Аглая.
– Нет, – сказал Глеб. – Смешно.
– Чего смешного?
– А то, – сказал Глеб, – что я ему в октябре сказал: ты первый здоровый человек нового века, которому не досталось. И вот он стоит, и ему досталось, и он мне это пришёл показать, а показать нечего, потому что не видно. – Он усмехнулся. – Он мне сказал: «дак оно ж не видно». Это, Аглая, самая лучшая новость, какую я слыхал за этот год.
Он вышел к ним и велел Марфе накормить, а старику дал бумагу к Мисаилу, чтоб парня взяли на весну в Ферапонтово на работы, потому что учить его тут некому и незачем, а руки у него хорошие.
– А ежели у него больше пойдёт? – спросил старик. – Ежели он в Камень выйдет?
– Тогда выйдет в Камень, – сказал Глеб. – У нас в уезде на это есть кому поглядеть. Ты его только не вози никуда и не хвались. И ещё: ежели у вас в Плёсове ещё у кого начнёт, ты мне отпиши. Не бойся, это не для ордена. Это для счёта.
К весне из Плёсова отписали трижды.
Всходило у четверых из тех восьми.
Двое были старше двадцати, и у них не пошло, и Аглая сказала, что и не пойдёт: земля не всякая примет, ежели её десять лет держали пустой.
Глеб велел записать и это.
***
Гладкий пришёл в последний раз девятого января, среди дня.
Его увидели издали, потому что шёл он по большаку открыто.
На дворе в это время резали свинью и трое чинили ограду, и, когда крикнули, ограду бросили, а свинью дорезали, потому что бросать было нельзя.
Он подошёл к воротам и стал по ту сторону, как стоял в декабре.
Ворота были открыты, потому что был день и через них возили дрова.
Он в них не вошёл.
Глеб вышел сам и подошёл на два шага, и с ним пошли бы, но он поднял ладонь, и никто не пошёл.
Они стояли и молчали.
Глеб глядел на него, как глядел всегда, и не читал ничего – ни жилы, ни пара, ни движения кожи, – и в этом больше не было ничего особенного, потому что он и на живых теперь не читал ничего.
Осечка стала обыкновенной.
– Говорить будешь? – сказал Глеб.
Гладкий молчал.
– В прошлый раз ты приходил щупать, – сказал Глеб. – Пощупал. Нынче щупать нечего: там прибыло, и оно не ваше, и взять его через доску нельзя.
Он подождал.
– Я знаю, чего ты хочешь, – сказал Глеб. – Ты хочешь, чтоб я тебя боялся. Тебе это нужно, потому что кроме этого у тебя ничего нет. Семьсот лет вы стояли на том, что про вас не знают: не знают, что вы есть, не знают, откуда вы взялись, и главное – не знают, отчего вокруг вас всё сохнет. Нынче знают. – Он показал за спину, на двор. – Вон там на выгоне триста человек, и всякий из них видал, как вы гасите костёр, и всякий про это рассказывает на постоялых, и рассказывает уже без нас с тобой. И в Кириллове про это читают вслух в трапезной. И в губернском присутствии лежит прошение о ревизии, и в нём ни слова про вас, и оттого его нельзя отклонить.
Гладкий стоял.
– Ты пришёл не пугать, – сказал Глеб. – Пугать нечем: вам нечего больше прятать.
И тут он опустил глаза и увидел.
Под ногами у гладкого снег был примят.