– Зорины обеднели, но не исчезли, – сказала она. – В столице есть наша родня. Дальняя, небогатая, но своя – те, кто помнит, кому ещё можно верить. Это кольцо знают. Покажешь его Аграфене Зориной, на Прачечной улице, у Семи Мостов, – она примет тебя как своего и не задаст вопросов. Через неё ты найдёшь людей, которые ненавидят Острожского тихо и давно. Их больше, чем ты думаешь. они умеют молчать.
Глеб смотрел на кольцо. Не брал.
– Ты понимаешь, что делаешь, – сказал он. – Это уже не молчать про чужую тайну. Это встать со мной против канцлера. Зорины и так висят на ниточке. Он узнает – вас сотрут.
– Я знаю, что делаю. – Она не убрала руку с кольца, не подвинула его обратно. – Я месяц смотрела, как ты тащишь всё один. Не умеешь просить, не умеешь делить. Тащишь и тащишь, пока не сгоришь – как там, в книге, написано про таких, как ты. – Голос у неё дрогнул и выровнялся. – Ты сегодня чуть не сгорел на арене у всех на глазах. А сгоришь по-настоящему – тихо, изнутри, в одиночку, считая, что так благороднее. Я не буду на это смотреть. Бери кольцо.
Не носить один. Старуха говорила, что болезнь его в этом. А эта говорила: перестань. Клала ему в руку нить и влипала вместе с ним, зная цену. Что-то поднялось в горле, незнакомое, тёплое и неудобное.
Он не привык, чтобы кто-то вставал с ним по своей воле, зная риск. Своих он собирал – Прохора, Демьяна, Таисью, – но они шли за хозяином, по присяге, по долгу, по нужде. Ольга вставала рядом. Не за. Рядом. Он взял кольцо. Сжал в здоровой ладони, серебро было тёплым от её руки.
– Аграфена. Прачечная улица. Семь Мостов, – повторил он. – Запомнил.
– И ещё, – сказала Ольга, и щёки у неё чуть тронуло цветом, чего он за ней не замечал. – Я думаю вернуться в столицу. К весне. У Зориных там дела, которые давно пора поднять, и… – Она запнулась, потом договорила прямо, как всё, что делала: – И мне будет легче, если я буду в том же городе, что и ты. Сама по себе, вне канцлерова крыла. Но рядом.
Глеб посмотрел на неё. На бледное упрямое лицо, на жилку, что всё ещё билась на горле от давешнего страха, на руку, которая только что вложила в его ладонь связь, стоившую ей безопасности рода.
– Будет спокойнее, – сказал он тихо, – если ты будешь рядом. Мне тоже.
Это было больше, чем он говорил кому-либо за две жизни. Ольга это поняла. Улыбки не было; она серьёзно кивнула, и кивок закрепил уговор дороже любой улыбки.
За окном, за решёткой, садилось солнце над Северной Академией, и где-то внизу город уже передавал из уст в уста имя, которое утром не значило ничего: Калитин, тот, что свалил Скалу в песок. Глеб надел кольцо на цепочку – теперь единственную нить, что лежала у самой кожи.
– До столицы, Оля, – сказал он, вставая.
– До столицы, – откликнулась она. – Не сгори там без меня, Калитин.
***
Глеб проснулся знаменитым и первым делом проверил, не врёт ли тело. Тело не врало. Бедро затянулось коркой, ладонь под повязкой саднила точно, без жара, – значит, не загноилась, мазь старика взяла.
Скула отекла, трещины не было. Он знал это ещё вчера и сейчас подтвердил пальцами: больно, но кость держит. Глеб лежал на жёсткой койке в дешёвом крыле, смотрел в знакомую трещину на потолке и слушал то, что внутри. Камень стоял в груди точно.
Вчерашний Камень остался и врос. Глеб осторожно проверил его языком внимания, словно место выдернутого зуба, и снова поразился опоре. Всю жизнь будто нёс себя на руках; теперь под ногами появился пол.
И где-то в этом полу замурован счёт. Сколько лет он сожрал за ночь перехода, нигде не написано. Узнаю, когда начну падать раньше срока. Медик, который не может прочитать собственную хворь. Смешно. Он отложил это. Сегодня не до счетов с собственным веком. Сегодня – сборы.
За дверью крыло жило не так, как вчера. Раньше тут с утра стояла обычная возня бедных студентов – те, кого взяли в Академию из милости, по остатку родовой славы, кашляющие, злые с недосыпа. Сегодня возня была другой. Тише и одновременно гуще. Когда Глеб вышел в коридор, разговоры осеклись.
Десяток голов повернулся к нему, и в глазах было то, чего он здесь не видел ни разу за месяц: не презрение к нищему, не настороженность. Опаска. Уважительная, на расстоянии.
Вчера он был бездарь, которого можно толкнуть в коридоре. Сегодня – тот, кто свалил Скалу. Сила в этом мире – единственный язык, который все понимают сразу. Печально, но полезно.
– Калитин. – От стены отлепился долговязый второкурсник, из тех, что весь месяц смотрели сквозь него. Сейчас он мялся, подбирал слова. – Слушай. Я… ну. Хорошо ты его. Аскольда. Давно пора было.
– Угу, – сказал Глеб и пошёл мимо.
– Я чего хотел, – долговязый увязался следом. – Если ты в столицу, к канцлеру… может, замолвишь? Я тоже способный, просто не везло, а связей нет, и…
– Не замолвлю, – сказал Глеб, не останавливаясь. – Я сам туда впервые еду. Своих бы вывезти.
Долговязый отстал. Глеб шёл по коридору, и расступались, и здоровались те, кто месяц цедил сквозь зубы, и он ловил себя на холодном медицинском любопытстве: ни один из них не изменился. Изменилось только, что про него теперь знали. Люди не меняют отношения – меняют сведения, а отношение подгоняют следом.
Запомнить. Эти же, что сегодня кланяются, завтра первыми донесут Ордену, если станет выгодно. Слух работает в обе стороны. Сегодня я герой. Когда-нибудь буду чудовище, что жрёт чужую Силу. Тот же рот, что хвалит, и проклянёт. Во дворе его ждал Демьян.
Домой он дошёл к полудню, хромая, по знакомой улице.
Солдат стоял у телеги – не у щегольского паланкина, у простой крепкой телеги, которую где-то раздобыл, – и грузил поклажу с той хозяйственной основательностью, с какой делал всё. При виде Глеба выпрямился, коротко кивнул.
– Барин. Я тут прикинул. – Он мотнул головой на телегу. – Налегке поедем, но с умом. Палаш, припас, две смены платья, бумаги ваши – всё, что не бросишь. Дом Прохор сторожить останется, он по столицам не ходок, да и стар. А я с вами. Куда ж вы там один, среди волков.
Он уже всё решил за себя. Хорошо. Этого он и хотел. Только пусть скажет сам, не по приказу.
– Демьян. – Глеб подошёл, оперся о борт телеги, давая ноге роздых. – Я в столицу не на праздник. Туда зовёт человек, который, скорее всего, положил твоего прежнего барина. Моего отца. Я еду к нему в дом, под улыбку, ждать, где он откроется. Это не служба. Это медленный нож. Можешь остаться. Дом, осколок, Прохор – тоже нужна крепкая рука. Никто не попрекнёт.
Демьян посмотрел на него долгим солдатским взглядом, в котором не было ни обиды, ни колебания, – одно спокойное знание себя.
– Барин, – сказал он. – Я вашему деду присягал, отцу служил. Их обоих в землю свёл кто-то, кому я в глаза не глянул. Вы говорите – тот самый человек. – Он сунул в телегу скатанный тулуп, пристукнул, чтоб лёг плотнее. – Так где ж мне быть, как не там, где этот человек близко. Я с вами. И не уговаривайте остаться, не серчайте, а только зря воздух гонять.
– Не буду, – сказал Глеб.
– Вот и ладно.
У солдата всё укладывалось в одну линию, и Глеб этой ясности позавидовал на секунду – позавидовал спине, которая держится на одном стержне, на присяге, и не знает раздвоения. Сам он держался на полудюжине расчётов разом и устал от этого ещё в прошлой жизни.
Прохор нашёлся на кухне – цеплялся за последние часы при барине, совал в дорожный мешок то сухарей, то склянку с чем-то, то завёрнутую в тряпицу копчёную рыбину, и руки у старика тряслись.
– Глеб Андреич, батюшка, – запричитал он, едва Глеб вошёл, – да как же вы туда, в столицу, в самое логово, один-одинёшенек… я бы с вами, да ноги не те, обуза вам буду, прости господи… – Он перекрестил мешок, перекрестил Глеба, чуть не выронил склянку. – Вы там ешьте, слышите? Вы себя не бережёте, я ж вижу, вон опять серый, и хромаете, и рука… а есть забудете, как пить дать забудете…
– Прохор. – Глеб поймал старческую трясущуюся руку, накрыл своей. – Слушай меня. Ты остаёшься не в обузу. Ты остаёшься хозяином. Дом, осколок под подвалом, память рода – всё на тебе. Это не меньше столицы. Это, может, больше.