Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Больше Глеб не дал. Про перо, которым кольцо чуть не переписало под мёртвой рукой калитинскую пустошь, смолчал. Про то, что на груди у него под рубахой смертное письмо в три сомкнутых кольца, где чёрным по белому расписан приговор ему, шестилетнему, отложенный до спелости, – тем паче. Козырь не кладут первым ходом, и вчерашнему врагу его не показывают вовсе, покуда не проверишь врага в деле. Северцев это понял – по глазам понял, что лекарь отсыпал ему меньше, чем держит в горсти, – и не осерчал, только повторил тихо, для памяти: выманю. Одна порода. Оба берегли своё, оба знали цену недосказанному, и оттого, странным образом, верили друг другу больше, чем верили бы на голом слове.

– Ступай, – сказал князь. – Тебе к своему покойнику поспеть надо, покуда не хватились. Влас тебя выведет.

Вот это Глебу было ни к чему.

– Меня привели, тем же ходом и выйду, – сказал он. – Провожатый ждёт.

– Провожатый ждёт за стеной, во дворе. По дому тебя Влас проводит, у меня чужой по переходам один не ходит. – Северцев уже отвернулся, уже думал о другом, о своём, и в голосе его не было подвоха, одна привычка хозяина, что держит дом на казарменной ноге. – Не бойся, лекарь. Ты нынче мне нужен целым.

Он вышел во внутреннюю дверь, и Глеб остался в голой горнице один на два вдоха, ровно на столько, чтоб собрать лицо. Худшего провожатого по этому дому нельзя было и придумать. Из всех, кто жил под северцевской крышей, один Влас уже держал в руках гаврилину нить и не выпускал её. Глухой, закрытый, пятнадцать лет бок о бок с покойником, чью мёртвую руку Глеб носил теперь в себе. И вести Глеба предстояло Власу через весь дом – мимо оружейной, мимо низкой двери, за которой учат мальцов бить в кость, мимо всех тех стен, к которым холодный рвался с порога, как пёс рвётся к родному крыльцу.

Дверь скрипнула. Влас вошёл боком, тихо для своего тяжёлого склада, встал у притолоки. Немолодой, с плоским глухим лицом, с той пустотой в глазах, что у иных людей означает тупость, а у этого – наглухо запертую дверь, за которой всё видят и ничего не кажут. Он не сказал ни слова. Мотнул головой – иди за мной – и повернулся первым.

Глеб пошёл.

Дом Северцева и днём стоял тёмным, а в этот час, когда весь свет столицы валил чёрной рекой за чужим гробом, тут было глухо и пусто, как в вымершей казарме. Скупые свечи в скобах на поворотах. Запах ружейного масла, кожи, стылого камня. Где-то в глубине мерно, костяно стучало – деревом о дерево, наука не прекращалась и в поминальный день, у волка людей учили ремеслу без оглядки на чужие похороны. Влас шёл впереди, чуть косолапо, покачивая тяжёлыми плечами, и вёл не тем путём, каким Глеба привели, – короче, нутром дома, теми переходами, где чужому и вправду в одиночку не пройти.

И холодный проснулся.

Не рывком. Не жаром, не медью на языке, ничем из того, чем брал прежде. Он поднялся тихой волной узнавания – узнал спину, что шла впереди. «Влас, – пошло в Глебе тем стылым внутренним ходом, что был не его. – Гляди, живой. Постарел. Так же плечом поводит, когда идёт. Пятнадцать лет спина в спину. Он меня по узлу вспомнил, верный пёс. Догони, тронь за плечо, скажи – это я, Гаврила, вернулся...» Глеб почуял плату – ту самую, о которой предупреждал сам себя и которой боялся больше рывка. Пока мертвец в нём тянулся к живому Власу с тёплой собачьей радостью, у самого Глеба остывало под грудиной. Собственное его тепло уходило, как уходит кровь из прижатой жилы: тихо каменели пальцы, тускнело всё живое, чем человек цепляется за человека, и на месте его вставало пустое стальное спокойствие мертвеца. Мертвец грелся о живого – а грел его Глеб, своим, отдавая по капле то, чем сам был жив.

Он не стал давить холодного угрозой. Не стал и торговать. Он сделал то, чему научился этой зимой у чужих одров и у собственного жильца разом: он позволил мертвецу смотреть, но не дал ему говорить руками. Пусть Гаврила глядит на Власа глебовыми глазами, пусть узнаёт спину, пусть тоскует. Глаза – Глеб уступит. Руки, шаг, наклон головы – нет. За это он держался остатком тепла, которое ещё не вытекло, держался зло, как держат скальпель, когда кисть от усталости пляшет и вот-вот сорвётся.

Влас у одного из поворотов встал.

Встал так резко, что Глеб едва не ткнулся ему в спину. Глухой обернулся всем корпусом, разом, и уставился в лекаря плоскими глазами. Молчал. Смотрел долго, тяжело, снизу подсвеченный чадящей свечой, и в мёртвой пустоте его лица медленно проступало что-то живое и оттого страшное – не гнев, не подозрение даже, а тугая работа памяти, которая роет и роет.

– Стой, – сказал Влас. Голос у него был сиплый, ржавый, каким говорят люди, что говорят редко. – Тут стой.

Глеб стал. Позади них костяной стук; впереди, за плечом Власа, темнел глухой переход. Ни души кругом. Место, где человека можно положить тихо и вынести потом со всеми свечами, никто и не спросит, куда делся канцлеров лекарь, что был да сплыл в поминальной толчее.

– В тот раз ты сказал – на юге, у пластуна учился узел вязать, – проговорил Влас, не сводя глаз. – Одна школа, один почерк. Я тебе поверил разумом. А нутро не поверило. Я тебе так и сказал: свидимся. Вот и свиделись. – Он шагнул ближе. От него пахло тем же маслом и кожей, чем пахло от всего дома. – Гаврила на юге сроду не бывал. При князе с малолетства рос, тут и вырос, тут его и нашей вязке учили. Стало быть, и ты не на юге. Стало быть, соврал ты мне тогда, лекарь. А кто раз соврал в таком дому, того я запоминаю крепко.

Холодный в Глебе рванулся навстречу – не в страхе, в радости узнавания: свой, свой стоит, вспомнил, почти вспомнил. Глеб придавил эту радость остатком воли и заговорил – своим голосом, лекарским, тем, каким уговаривают напуганного до бунта больного лечь под нож.

– Соврал, – сказал он. Влас не ждал этого слова и чуть повёл бровью. – Соврал, Влас. Не про южного пластуна – про то, что не помню, где перенял. Кто мне ту вязку показал, я тебе не назову: слово дал молчать, а слово держу, потому и в лекарях до сих пор жив, а не в яме. Хочешь – прими за обиду. А хочешь – смекни: человек, что чужой смертный узел вяжет и молчит, у кого выучился, тебе, может, ещё сгодится живым, а не битым в этом переходе. Князь твой нынче на меня спину положил. Спроси у него, стоит ли меня по темну класть за старый узелок.

Влас молчал так долго, что свеча над ними успела уронить восковую слезу на скобу. Он глядел на лекаря, катая по скулам тугие желваки, и Глеб чуял в глухом тяжёлый спор – между тем, что велело нутро, положить чужака тут же, в темноте, и не мучиться, и тем, что велела княжья воля, лекарь нынче хозяину нужен целым. Нутро проигрывало. Медленно, со скрипом, как проигрывало в этом доме приказу всё живое.

– Ступай, – сказал наконец Влас и посторонился. Вжался в стену, освободил проход, но не весь, так что пройти можно было только впритирку, плечом к плечу. – При князе тебя не трону, коли ты князю люб. А узелок я не забыл. Спадёт с тебя княжья ласка – сыщу и спрошу без князя, кто тебя нашей вязке учил. Гаврилиной. Которой на юге не учат. – Он выговорил это тихо, буднично, без злобы, как говорят про завтрашнюю работу. – Иди. Прямо, после вниз. Во дворе ждут.

Глеб пошёл мимо. И на тот вершок, что их разделял, холодный подался к Власу весь, потянулся из Глеба наружу, к теплу знакомого плеча, и Глебу стоило последней трезвой капли не дать своей руке подняться и лечь этому человеку на плечо тем свойским, коротким жестом, каким она уже почти поднималась сама. Он унял руку. Прошёл. Не оглянулся. За спиной осталась глухая спина Власа и глухая его память, которую нечем было загасить, – она теперь будет тлеть в этом доме и ждать, пока с Глеба сойдёт княжья ласка. Ещё одна мина под ногами, к тем, что уже наставлены.

Переход, крутая лестница вниз, низкая дверца в холодной стене. Влас за ним не пошёл – довёл до поворота и отстал, растворился в темноте дома, только глядел в спину, Глеб чуял этот взгляд лопатками до самого низа.

Во дворе ударил в лицо мороз, чистый после спёртого нутра казармы, и Глеб на миг встал, глотнул его. Зря глотнул. Грудь отозвалась короткой одышкой, той, что не по годам восемнадцатилетнему, – будто взбежал по лестнице, а всего-то вышел на воздух. Он отметил это привычно, отдельно от себя, как отмечал у чужих: сердце гонит хуже, чем месяц назад, тело сдаёт наперёд возраста. Плата копится не только сединой у виска. Дар ест изнутри, тихо, по чуть-чуть, и счёт этому он вёл холодно, потому что не вести не умел.

1510
{"b":"982732","o":1}