Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Закутанный провожатый отделился от стены, мазнул по нему цепким глазом, кивнул – и пошёл первым, дворами, той же путаной дорогой, что привела. Обратно Глеб шёл легче: холодный, отдав своё, притих и молчал всю дорогу, и в этой тишине Глеб впервые за час остался наедине со своей единственной заботой – успеть. Пока над столицей плыл гроб первого человека державы, пока весь свет тёк за ним чёрной рекой, у канцлерова двора стояла та обезлюдевшая пустота, в которую надо было проскользнуть назад так же незаметно, как выскользнул. Опоздает река схлынуть раньше него – и Жильцов узнает, что лекарь, которому велено со двора ни ногой, ходил куда-то в самый вынос. А ходок кольца из одного этого выведет много больше, чем есть.

Провожатый вывел его к концу глухого проулка, туда, где за углом уже погромыхивал, гудел, пел чужой похоронной медью большой город. Дальше северцевский не пошёл – встал, качнул головой в сторону гула: тебе туда. И Глеб, надвинув шапку по брови, ссутулясь под пустой корзиной, шагнул из тихого проулка в чёрную медленную реку, что несла к церкве весь съехавшийся свет, чтобы той же рекой, обок с чужим горем, вернуться на двор, где его уже, может статься, хватились.

***

Река несла медленно, тесно, плечо к плечу, и в этой тесноте Глеб делался никем – ещё одним согнутым мужиком с пустой корзиной, каких в поминальный день по столице тёрлось на всякой улице. Пахло ладаном, натоптанным снегом, конским потом и морозной кислятиной большой толпы. Пели впереди, гнусаво и тягуче, и пение это плыло над головами, цепляясь за карнизы. Глеб держал глаза долу, шёл в общем токе, не обгоняя и не отставая, и берёг в себе одно – ту стеклянную ясность, что остаётся в вымотанном теле, когда сна нет уже третьи сутки, а бросить нельзя. Внутри было тихо. Холодный, отдав своё в северцевских стенах, лежал сыто и не подавал голоса, и Глеб поймал себя на том, что тишина эта его не радует. Прежде он всегда чуял, где кончается он и начинается мертвец. Теперь, вымотанный, не чуял границы вовсе – сидел в нём один стылый покой на двоих, и поди разбери, чей.

Река вынесла его на площадь перед канцлеровой домовой церковью, и тут пришлось поднять голову – толпа встала, упёрлась в оцепление, дальше пускали не всех. Площадь запрудили возки и сани больших домов: гербы на дверцах, продрогшие кучера, гайдуки у полозьев, меха, свечи, чёрный креп. Весь свет съехался поклониться пустому месту, где стоял тот, под кем ходили. Глеб скользнул взглядом по гербам, как скользят по вывескам чужого ряда, – и на одном взгляд запнулся сам собой. Облезлые вороны на щите. Зорины.

Он не остановился, шага не сбил, только сердце привычно, коротко толкнулось под смертным письмом на груди. Значит, приехали. Значит, Ольга здесь, в этом городе, за одной из этих чёрных дверец или уже там, в церкви, в тесноте отпевания, в двадцати саженях от него, – а он стоит согнутым мужиком с корзиной и не может ни подойти, ни глянуть, ни знака подать. Красный сургуч и бабий торг – вот и вся близость, что им положена. Он отвёл глаза от синего герба прежде, чем взгляд стал заметен. Знать, что она рядом, было теплом и удавкой разом: приехали Зорины хоронить канцлера как все, но и глядели за ними теперь как за всеми, и любой лишний взгляд лекаря в их сторону лёг бы кому-нибудь в донос.

Рядом, стиснутые оцеплением, судачили две закутанные в лисье бабы из тех, что ездят на всякую чужую смерть, как на праздник.

– ...а панна Эльжбета-то, слыхала, воротилась. В мехах, при своих деньгах, зубаста стала – страсть. Давеча при всех кого-то поминала недобрым словом, лекаришку какого-то с северов...

Глеб прошёл мимо, не повернув головы, и имя из чужого рта легло в память отдельной занозой, к прочим. Академия, лёд, злая красивая соперница, которую он оставил далеко на севере и в другой жизни. Воротилась. При зубах. И его имя уже треплют в поминальной очереди чужие лисьи бабы. Он затолкал это подальше – после, всё после, – и стал выбираться из давки вбок, к переулку, что вёл в обход площади, к задам канцлерова двора.

Двор он обошёл кругом, дворами, и подобрался к той самой калитке для дворни, откуда выскользнул. Она так и стояла отворённой: сновали с поминальной снедью, тащили дрова, катили бочонки, и караульный у неё, молодой, продрогший, зевал в рукавицу и глядел не на входящих, а на богатые сани у главных ворот, разинув рот на чужую роскошь. Глеб поддёрнул корзину, ссутулился ещё и прошёл под самым его носом, влившись в череду носильщиков, – ещё одна согбенная спина в поминальной суете. Никто не окликнул. Он был снова во дворе, будто и не выходил.

Полдела. Оставалось второе – объявиться в доме так, чтоб выходило, что он тут был всё время.

Он скинул чужой тулуп в холодных задних сенях, сунул корзину под лавку, огладил на себе лекарское, вернул лицу привычную вымотанную хмурь и вышел в дом уже собой – канцлеровым лекарем, что отходил от покойного всего на малое, по нужде. В доме было пусто и гулко: почти всех унесло за гробом к церкви, остались немногие – стеречь, прибирать, готовить поминальные столы. Глеб пошёл наверх, к тем покоям, где провёл этот месяц как в осаде, – показаться, взять склянки, стать снова при деле. Толкнул дверь своей каморки.

И стал на пороге.

В каморке хозяйничали. Тюфяк с лавки сброшен на пол и вспорот по шву, солома вывалена, разворошена. Сундучок с лекарским отперт, склянки, пучки, корпия выложены рядком на столе – кто-то перебрал их одну за одной, обнюхал, ощупал. Даже половицу у стены поддели – она стояла косо, не на месте. Обыскали не наспех, не воровски. Обыскали внятно, не таясь, что обыскивали, – так шарят там, где хозяин уверен в своём праве и не боится, что хватятся.

– Прибирались, – сказали от окна.

Жильцов стоял у оконца, сложив на животе мягкие руки, и глядел во двор, на суету у ворот. Он не обернулся сразу, договорил в стекло: – Дом при смерти хозяина прибирают весь, лекарь, от подклета до чердака. Мало ли что где залежалось при покойнике, какая бумага, какая вещица. Всё теперь моё, стало быть, за всё мне и ответ. – Тут он повернулся, и в спокойных глазах не было ни тени неловкости, что застали за обыском. Одно внимание, цепкое и трезвое. – И покои твои прибрали заодно. Ты не серчай. Ты человек в доме без году неделя, взялся ниоткуда, а сидел ближе всех к хозяину, у самого одра. Мне ли не поглядеть, с чем ты у одра сидел.

Глеб оглядел разор, не бросившись, как бросился бы человек, которому есть что прятать в тюфяке. Смертное письмо в три кольца грелось у него на груди, под рубахой, у самого сердца, – он унёс его на себе, потому и носил на себе всегда, зная цену этому дому. Обыщи Жильцов не солому, а лекаря – взял бы за горло разом. Да не станет ходок посреди двора лапать канцлерова лекаря по груди без причины. Пока не станет.

– Гляди, – сказал Глеб. – Корпия да боярышник. Вся моя казна. Нашёл чего искал?

– Не нашёл, – согласился Жильцов легко. – Оттого и неспокоен. Пустой тюфяк – он хуже полного, лекарь. У честного человека всегда что-нибудь да лежит: грамотка, деньга, бабий гостинец. А у тебя пусто. Пусто у того, кто прибрал заране либо носит всё на себе. – Он не сделал к Глебу ни шагу, но взгляд его прошёлся по лекарю сверху вниз, по груди, по рукам, неспешно, оценивающе, и от этого неспешного взгляда у Глеба похолодело вернее, чем от прямой угрозы. – Ну да ништо. Успеется.

Он отлепился от окна, пошёл к двери мимо Глеба, и уже в дверях, не оборачиваясь, обронил буднично, тем мягким голосом, каким объявлял в этом доме худшее:

– А чтоб ты не скучал до нашего с тобой разговора, лекарь, я тебе дело сыскал. Из Врачебной управы едет освидетельствовать тело чиновный медик – порядок таков, за первым человеком державы. К вечеру будет. Ты хозяина вёл, ты при нём и стой, покажешь учёному собрату, отчего его сиятельство преставился. По совести покажешь, по науке. – Он приостановился, качнул головой. – Он, сказывают, дотошный. Всякую жилку глядит. Ты уж не сбейся, лекарь, гляди. А то ведь как оно бывает: одно тело – двое лекарей, а читают порознь. – Он уже взялся за скобу, но помедлил, не оборачиваясь. – И вот ещё что. Пусто у тебя в тюфяке, я приметил. Стало быть, что берёг при покойнике, то при себе носишь, у сердца. Оно и умно, пока умно. Только бумага, лекарь, она терпеливая, да недолговечная: полежит на живом теле, дождётся своего часа – и выложится сама. Своей рукой отдашь либо чужой, законной, снимут. Всё однажды выкладывают. Ты подумай на досуге, чем тебе легче.

1511
{"b":"982732","o":1}